– Отойдет, – пообещал Стырь. – Он весь в деда свово: тот, бывало, оглоблю схватит – ну, дай бог ноги. А потом ничего – отходил.

– Оглобли – куды ни шло. Этот чего похуже хватает.

– Лют сердцем… А вот Иван у их был… Тц… Вот кого я любил! И этого люблю, но… боюсь, – признался Стырь. – Не поймешь никак, что у его на уме.

– Извести ее, что ли, гадину? – размышлял вслух есаул. – Насыпать чего-нибудь…

– Не, Иван, то – грех. – Убей так-то!..

– Посмотрим. Домой он ее, что ли, позовет? Там Алена его без нас ей голову открутит. Где Фрол-то?

– Вон, у огня сидит. Сушится.

– Пошли к ему, – предложил Ивашка Поп.

– Что-то у меня голова какая-то стала?.. Забываю, чего хотел сказать тебе, Иван… – Стырь сморщился.

– Ну?

– А-а!.. Вспомнил: пошли выпьем!

Трое направились к одному из костров. Где-то во тьме невнятно пели двое:

«Бедный еж» нашел наконец родную душу.

Утро занялось светлое.

После тяжкой, угарной ночи распахнулась ширь, вольная, чистая. Клубился туман.

Собиралось посольство в Астрахань.

Степан сидел на носу своего струга. С ним вместе на струге были: Иван Черноярец, Стырь, Федор Сукнин, Лазарь Тимофеев, Михаил Ярославов, княжна. Княжна была нарядная и грустная. Степан тоже задумчив. Казаки помяты, хмуры: Степан не дал опохмелиться.

Иван Черноярец распоряжался сборами. Наряжалось двенадцать стругов.

– Князька-то взяли? – кричал Иван. – Как он там?