– Утопили? – спросил Стырь (перед митрополитом стояли он и еще несколько пожилых казаков). – Ая-яй!..

– Норовистый бог-то, – промолвил дед Любим, которого история с ягненочком растрогала. – А ягненочка-то зажарили?

Митрополит не знал, злиться ему или удивляться.

– Подумайте, подумайте, казаки, за что бог Елену-то наказал. В чем молитва-то наша богу?..

– В ягненочке? – догадался дед.

В приказной палате идет дипломатический торг. Степан не сдает тона, взятого им сразу.

– Двадцать две пушки, – уперся он. – Самые большие – с ими можно год в обороне сидеть. Нам остается двадцать.

– Для чего они вам?!

– Э, князь!.. Не гулял ты на степу-приволье. А крым-цы, азовцы, татарва?.. Мало ли! Найдутся и на нас лихие люди. Дойтить надо. А как дойдем, так пушечки вернем тотчас.

– Хитришь, атаман, – сказал молодой Прозоровский. – Эти двадцать две тяжелые – тебе их везти трудно. Ты и отдаешь…

– Не хочете – не надо, довезем как-нибудь.

– Не про то речь!.. – с досадой воскликнул старший Прозоровский. – Опять ты оружный уходишь – вот беда-то.

– А вы чего же хочете? Чтоб я голый от вас ушел? Не бывать! Не повелось так, чтоб казаки неоружные шли.

– Да ведь ты если б шел! Ты опять грабить начнешь!

– Ну а струги? – спросил младший Прозоровский.

– А ясырь?

– Ясырь – нет. Мы за ясырь головы клали. Надо – пускай шах выкуп дает. Не обедняет. Понизовские, какие с нами ходили… мы их не неволим: хочут – пусть идут куды знают. За вины наши пошлем к великому государю станицу – челом бить. Вон Ларька с Мишкой поедут. А теперь – не обессудь, боярин: мы пошли гулять. Я с утра не давал казакам, теперь самая пора: глотки повысыхали, окатить надо. Пушки свезем, струги приведем, князька этого – тоже берите…

– А сестра его?

– Сестры его… нету. Ушла.