В кабаке было полно казаков. Увидев атамана, заорали:

– Притесняют, батька!

– Где видано?! Такую цену ломить!

– Кто велел? – рявкнул Степан. И навел на целовальника страшный взор. Тот сделался как плат белый.

– Помилуй, батюшка. Я не советовал им, не послу-хали…

– Воевода?

– Воевода. Батюшка, вели мне живому остаться. Рази я от себя?

– Сукин он сын, ваш воевода! – закричали казаки. – Батька, он уж давно теснит нас. Которые, наша братва, приезжают с Дона за солью, так он у их с дуги по алтыну лупит.

– Это Унковский-то? – воскликнул пожилой казак-картежник. – Так то ж он у меня отнял пару коней, сани и хомут.

– У меня пищаль отнял в позапрошлом годе. Добрая была пищаль – азовская.

– Вышибай бочки! – велел Степан. – Где воевода?

– На подворье своем.

…Степан скоро шагал впереди своих есаулов, придерживая на боку саблю. Царицынцы, кто посмелее, увязались за казаками – смотреть, как будут судить воеводу Унковского.

На подворье воеводском пусто. Домочадцы и сам воевода попрятались.

– Где он? – закричал Степан, расхлобыстнув дверь прихожей избы. – Где Унковский?

Кто-то из казаков толкнулся в дверь горницы: заперта. Изнутри.

– Тут, батька.

Степан раз-другой попробовал дверь плечом – не подалась. Налегли, сколько могли уместиться в проеме…

– Вали! Ра-зом!

Дверь была надежная, запоры крепкие.