– Калмык. Крещеный.
– Каково дерут на Москве?
– Славно дерут! Спомнишь – на душе хорошо. Умеют.
– Алена, как у тебя?
– Садитесь.
Крепко спит пьяный атаман. И не чует, как горюют над ним два родных человека – крестная мать и жена.
Алена сидит, положив на колени руки, глядит не наглядится на такого близкого ей и далекого, родного и страшного человека.
Матрена готовится творить заговор.
– Господи, господи, – вздохнула Алена. – И люблю его и боюся. Страшный он.
– Будя тебе, глупая! Какой он страшный – казак и казак.
– Про что думает?.. Никогда не знала.
– Нечего и знать нам… – Матрена склонилась над Степаном, зашептала скороговоркой: – Заговариваю я свово ненагляднова дитятку, Степана, над чашею брачною, над свежею водою, над платом венчальным, над свечою обручальною. – Провела несколько раз влажной ладонью по лбу Степана; тот пошевелился, но не проснулся. – Умываю я свово дитятку во чистое личико, утираю платом венчальным его уста сахарные, очи ясные, чело думное… – Отерла платком лицо.
– Погинет он, чует мое сердце, – с ужасом сказала Алена.
– Цыть! – строго сказала Матрена.
Алена тихонько заплакала.
– Будь ты, мое дитятко, цел, невредим: от силы вражьей, от пищали, от стрел, от борца, от кулачнова бойца, от ратоборца, от полена длиннова, недлиннова, четвертиннова, от бабьих зарок, от хитрой немочи, от железа, от уклада, от меди красной, от неверных людей: нагайских, немецких, мордвы, татар, башкирцев, калмык, бухарцев, турченинов, якутов, черемисов, вотяков, китайских людей.
А будь ты, мое дитятко, моим словом крепким – в нощи и в полунощи, в часу и в получасье, в пути и дороженьке, во сне и наяву – сбережен от смерти напрасной, от горя, от беды.
А придет час твой смертный, и ты вспомяни, мое дитятко, про нашу любовь ласковую, обернись на родину славную, ударь ей челом седмерижды семь, распростись с родными и кровными, припади к сырой земле и засни сном сладким, непробудным.
Заговариваю я раба, Степана Тимофеича, ратнова человека, на войну идущева, этим моим крепким заговором. Чур слову конец, моему делу венец.