– Не открыли.

– В Царицын, – сказал Степан. – Там Пронька. Саратов потом сожгем. И Самару!.. И Синбирск!! Все выжгем, в гробину, в кровь!! – Он крутился на месте, стал хватать ртом воздух. – Всех на карачки поставлю, кровь цедить буду!.. Не меня, – он рванул одежду на груди, – не меня змей сосать будет! Сам сто лет кровь лить буду!..

Ларька и Матвей схватили его за руки. Он уронил голову на грудь, долго стоял так. Поднял голову – лицо в слезах. Сказал негромко:

– В Царицын.

– Плохой ты, батька… Отдохнуть ба.

– Там отдохнем. Там нет изменников.

Теперь уже полторы сотни скачет осенней сухой степью.

Степан действительно очень плох.

На этом перегоне вечерней порой у него закружилась голова, он потерял сознание и упал с коня.

Очнулся Степан в каком-то незнакомом курене. Лежит он на широкой лежанке, с перевязанной головой. Никого нет рядом. Он хотел позвать кого-нибудь… застонал.

К нему подошел Матвей Иванов.

– Ну, слава те, господи! С того света…

– Где мы?

– На Дону на твоем родимом. – Матвей присел на лежанку. – Ну, силы у тебя!.. На трех коней.

– Ну? – спросил Степан, требовательно глядя на Матвея. – Долго я так?..

– Э-э!.. Я поседел, наверно. Долго! – Матвей оглянулся на дверь и заговорил, понизив голос, как если бы он таился кого-то: – А Волга-то, Степушка, горит. Горит, родимая! Там уж, сказывают, не тридцать, а триста тыщ поднялось. Во как! А атаманушка тут – без войска. А они там, милые, – без атамана. Я опять бога любить стал: молил его, чтоб вернул тебя. Вот – послушал. Ах, хорошо, Степушка!.. Славно! А то они понаставили там своих атаманов: много и без толку.

– А ты чего так – вроде крадисся от кого?

– На Дон тебя будут звать… – Матвей опять оглянулся на дверь. – Жена тут твоя, да Любим, да брат с Ларькой наезжают…

– Они где?