– Видим… не слепые. За тобой вить кто шел-то? Голытьба наша да москали, которых голод суды согнал. Увел ты их, слава богу, рассеял по городам, сгубил которых – теперь все, не обижайся. Больше некому.

– А ты, к примеру, пошто послужить не хошь?

– Кому? – Казак прищурил глаза в усмешке. – В разбойниках не хаживал, не привел господь-бог… С царем мне делить нечего – мы с им одной веры…

– А мужиков… – Степан уже пристально смотрел на казака. – Братов таких же, русских, одной с тобой веры… бьют их… У тебя рази душа не болит?

– Нет. Сами они на свой хребет наскребли… А ты, Степан, не жилец на свете.

Степан и Ларька уставились на казака.

– Смертью от тебя пахнет, – пояснил тот. – Как вроде – травой лежалой. Я завсегда чую, когда от человека так пахнет. Значит, не жилец.

– А от тебя не пахнет? – спросил Степан.

– От себя не учуешь. А вот у нас в станице, кто бы ни помирал, – я наперед знаю. Я – такой. Меня даже боятся. А от тебя сейчас крепко несет. Срубют тебя, Степан, на бою. Оно ба и лучше: взбаламутил ты всех… Царя лаешь, а царь-то кормит нас всех. А сейчас вот – по твоей милости – без хлебушка сидим. Мы за тебя и в ответе оказались. А на кой ты нам? Мы с царем одной веры, – еще раз сказал казак.

Степан побледнел.

Ларька встал и вышел из куреня, чтоб не видеть жестокой расправы. Слышал, как Степан сказал еще:

– Поганая ваша вера, раз она такая…

Больше Ларька не слышал.

Все те же три сотни казаков со Степаном бросались от станицы к станице, пытаясь поднять донцов.

Донцы не поднимались.

В одной станице их догнал верховой.

– За вами не угоняисся. То там, сказывают, видали, то тут…

– Говори дело!