В тот вечер Дэниел приехал в Ливенфорд в восемь часов. Он пребывал в сущем восторге. Когда поезд огибал Дамбрек, его застал последний луч заходящего солнца, который с неожиданной яркостью высветил все вокруг, оттеснив надвигавшийся вечер… и Дэниелу показалось, будто его несут домой плавные волны света.

На обратном пути одежда на нем высохла, туго стянув ему грудь и конечности. Но Дэниелу было все равно. Музыка звучала у него в ушах, когда он в сумерках торопился по Черч-стрит к обиталищу Грейси. И хотя за целый день он почти ничего не ел, ему и в голову не пришло идти домой ужинать, пока не повидается с Грейси. Он должен незамедлительно поведать ей грандиозную новость.

Но — увы! — напрасен был его порыв: Грейси не было дома. Когда он постучался в дом № 3 по Колледж-роу, дверь открыла миссис Глен и, глядя поверх его головы, осторожно сообщила:

— Она ушла из дому в шесть часов.

У Дэниела вытянулось лицо.

— Когда она вернется?

— Как сказать, — осмотрительно отвечала хозяйка, — она не говорила, когда придет. Не думаю, что придет поздно. Хотя, заметьте, за точность не ручаюсь.

Дэниел помедлил.

— Вы не знаете, куда она пошла?

— Ни малейшего представления. — Немного поколебавшись, хозяйка одолжила его уклончивой профессиональной улыбкой. — Я не из тех, кто выспрашивает, куда идут мои постояльцы. Такое вовсе не годится, вовсе. Жуткий был сегодня день, хотя сейчас, разумеется, он приятнее. Может, завтра мы опять тепла дождемся. Доброй вам ночи, мистер Ниммо, и покоя в доме.

Дверь мягко закрылась перед носом Дэниела, и тому ничего не оставалось, как удалиться. И все же не мог он покорно вернуться на проезжую дорогу. Он должен поговорить с кем-нибудь. Должен, должен. Волнующая весть о том, что он обнаружил, обо всем, что он уже сделал и еще намерен сделать, упорно рвалась из его груди. На улицах было уже довольно темно, магазины полчаса как позакрывались. Так что он направился к своему другу аптекарю.

Хэй, по крайней мере, был дома. Он сидел в своей комнате над лавкой, в мягких шлепанцах на больших ногах и с «Логикой» Милля на костлявых коленях. Вдали от своего прилавка и в покое он еще полнее ушел в атмосферу всеведущего скептицизма.

Когда Дэниел появился, фармацевт глянул на него пристально и иронично — сам он называл это «смерить взглядом». Потом, еще до того, как Дэниел заговорил, заметил не без подковырки:

— Так это ты сам, мой милый человечек! Входи. Только не наступи на самого себя. По закону тяготения ты можешь распластаться.

Дэниел был слишком воодушевлен, чтобы обижаться. Он уселся в кресло и ликующе воскликнул: