Громко протрубил рог Юлиана. Фельдмаршал велел прекратить преследование и брать пленных из тех, кто затерялся подле стен города или внутри. И сердце замедлило свою бешеную скачку.

Только теперь, в теле зверя, оно стучало так быстро. Всегда размеренное, едва-едва слышное, оно преисполнялось жизни. Настоящей. Он не был мертвецом. Он был живым. Но жилец из него был жутковатый. Никогда раньше всадник с лошадью не были для него мелкими, как собака.

Боль дала о себе знать. Пульсируя внутри, она медленно перемещалась от раны к ране, покуда целительный вампиризм излечивал тело. Гейст свернулся прямо на месте драки, упершись мордой в бок убитого коня, и протяжно вздохнул. После такой трапезы хотелось спать. Прямо здесь и сейчас.

И Лукас решил вернуться к нему. Через разломанный вереск он направил своего сменного скакуна – кобылу Лакрицу. Та была моложе Фиваро, но лучше чувствовала всадника. И будто бы понимала, что, раз рыцарю не страшно, то и ей тоже нечего опасаться. Она косила глазом на громадного косматого гейста и взволнованно фыркала, но не убегала. Так они и пришагали. Лукас спешился и, переведя дух, подошёл к чудовищному кровососу ещё на несколько метров ближе.

Покрытая тёмно-бурым мехом туша ворочалась в полумраке. Голова на короткой шее вся склонилась дугой вниз, блестящий от крови нос упёрся в землю, а большие треугольные уши безвольно повисли по обе стороны от макушки. Кто-то назвал бы его нечестивым гейстом, худшим порождением ночи, противником людей. Но для Лукаса это был всего лишь здоровый ушан. Ушаны пугали только комаров. И он прекрасно знал, что на ощупь мех похож на собачий. И что подслеповатые глаза выражают столько же эмоций, сколько лошадиные. Поэтому он, окрылённый победой, подошёл и положил ладонь на косматый бок.

– Экспир, – жарко заговорил он. – Эскпир. Очнись. Это был твой первый бой. И он был великолепен. Как ты их уделал! Адальга мы не поймали, но зато они мигом выметутся с острова. У них уже сейчас только пятки сверкают. Экспир, ты молодец! Просто бесподобен!

Куда уткнулся его багряный взгляд? Куда-то в пустоту. «Ты думаешь, что ты чудовище, которому нет места на земле», – догадался Лукас. – «Ты до сих пор не понял, что худшим чудовищем под солнцем был и останется сам человек». Сочувственно ухмыльнувшись, Лукас раскинул руки и прижался к его горячей туше. Обнял её настолько, насколько мог. И услышал в ответ благодарный стрёкот. Гейст остывал, становился меньше, его скрюченные крылья укорачивались и истончались, жилистое тело худело до костей, и постепенно исполинский ушан снова стал согнутым в три погибели бледным Экспиром. Он повис на плече Лукаса, и тот помог ему выровняться. Оправил на плечах лохмотья, что остались от рубахи. Скрывая худобу, Эскпир всегда носил одежду на много размеров больше, и поэтому она оставалась на нём хоть как-то после этих обращений. Но всё равно Лукас накинул на него свой гербовый плащ и ободряюще улыбнулся ему.