К Банди у него было много вопросов. Тот вроде бы помогал леди Мак Моллинз, но в то же время перестал поддерживать дело Сопротивления. Он сделался негласным командующим в «Рогатом Уже». И лишь когда к нему пришли загадочные люди из порта, Сепхинор слышал, что они собираются приводить в действие «план девять», как-то связанный с решающим жестом короны и Сопротивления против мятежника. Сепхинор всей душой болел за то, чтобы у них получилось, но сам мог помочь мало чем. Он лишь разносил сообщения да пытался взбодрить Бархотку.

Тепло возвращалось на остров, и горячие дыхание источников Дола Иллюзий разогревало землю. Яркими рыже-красными ягодами были осыпаны падубы. Поля потихоньку покрывались молодой травой. Засохшие цветки вереска окончательно опали, и кусты его превратились в безжизненный серый мех посреди оживающего буйства зелени. Змеиный Зуб начал вновь наполняться силой влажной, густой, цветущей весны, и с моря повеяло нежностью грядущего лета. Ночи становились короче, но Летний замок всё равно сделался кварцево-серым, тёмным, будто вобравшим в себя все тучи предгорий. Люди называли это знамением небес, а Эпонея плакала при мысли о том, что даже боги встали на сторону захватчика.

Тот был милосерден и позволил ей спокойно жить без дальнейших налогов на два жалких этажа в чёртовой Девичьей башне. Когда она вернулась туда, сопровождаемая Лукасом, что вёз её вещи, ей захотелось застонать. Как её утомили низкие потолки, узкие лестницы и…

Когда они приблизились, стало ясно, что дверь сорвана с петель. Штабные сказали, что внутри побывали «враги», они же, вероятно, застрелили старика, что там жил.

– Мы не смогли его там бросить, ну и закопали рядом с Моррва; что нам было делать-то? – печально поведал штабс-капитан Нуллерд.

Эпонея знала, что должна изобразить боль и отчаяние, ведь умер её так называемый свёкор. Но у неё не было сил. Она лишь свела брови и вздохнула:

– Да что ж такое.

– Милая Валь, как мне жаль, – засуетился Лукас. И его забота вызвала у Эпонеи ещё больше ненависти. Когда Беласка зарубили, как барана, ей пришлось умерить свои слёзы. А когда пристрелили старого маразматика, который ей только мешался, ей надо их откуда-то взять. Их больше нет!

– Лукас, брось, – отмахнулась она и вошла внутрь со своим ридикюлем. – Я потеряла столько, что теперь мне уже плевать. На всё. Мне жаль только… убранства.

И она обвела взглядом опустошённые ящики, шкафы, сорванные со стен картины и отодранные от них рамы. Особенно пострадал портрет лорда Вальтера Видира – с него сняли золотое обрамление и швырнули прямо в изразцовый камин, где край его испачкался об угли. Несомненно, «доблестная» армия эльсов тоже смела бы тут всё подчистую, если бы могла сюда попасть во время штурма. Ну или их удержало бы то, что они бы отправились на виселицу; какая разница? Эпонее осточертели эти фамильные реликвии никому не нужного запылённого семейства. Она просто хотела домой, к маме.