– Но я уеду, я уеду утром, Эйра…

– К чёрту утро! Пускай утра не будет! Забудь, забудь об утре! – выкрикнула Валь. И вновь они сошлись в акте любви, на сей раз куда более долгом, ещё более откровенном и не менее горячем. Распалив Экспиравита, Валь потеряла своё верховенство: он сам опрокинул её назад на край постели и взял её уже сам, коршуном накинувшись на её статное тело. Но при всей его темпераментности Валь ничуть не опасалась его неистовых ласк. Как бы сильно он ни кусал, оставляя красные следы, он не позволял себе прокусывать кожу до крови. Как бы отчаянно он ни сжимал её в своей хватке, он всегда чутко слушал, не окрасятся ли её стоны болью. Оттого Валь совершенно теряла разум и не хотела больше никогда думать о жизни, о солнце и о Змеином Зубе. Она отчаянно желала навсегда остаться здесь и бесконечно раскидывать в разные стороны одеяла и подушки, когда вновь и вновь то он, то она начинали по новой круг ошеломительных удовольствий.

В какой-то момент, прижимая его голову к своей полураздетой груди, она воззвала в воздух исступлённым плачем:

– Да пусть же никогда не кончится эта ночь! Пусть не долгой она будет, а вечной, пусть никогда не настанет проклятое утро!

И Экспиравит, услышав её, обнял её крепче. Затем всё же оторвал голову от её мокрой от пота кожи и прошептал, заглянув ей в глаза:

– Если ты хочешь, так и будет. Только пожелай, Эйра.

– Я желаю, – пробормотала Валь. Ей как никогда резало слух фальшивое имя. Хотелось откровенности, хотелось навсегда забыть об этой дурной игре. Но она не могла, зная, что придётся просыпаться. – Я желаю, чтобы она никогда не кончилась, милый Экспир. Я ненавижу день. Я прославляю ночь, я поклоняюсь мраку! Как ты обещал… как ты обещал…

– Я сделаю так, что солнце никогда больше не коснётся твоих глаз, – поклялся вампир и вытянулся, поднялся на коленях, чтобы стать с нею одного роста. – Может, тебе ещё придётся задремать и увидеть остаток кошмара. Но потом, я ручаюсь, ты проснёшься, и ночь больше никогда не оставит тебя.

«А тебя? А тебя?» – только и думала Валь, и её влажные глаза с мольбой глядели в его. Она видела настоящее сочувствие. Она чувствовала истинный отклик. Нет, это было не молчание в ответ на признание в любви. Признания не прозвучало, хоть оно и возникло здесь, под этим балдахином. И настолько чуткой была его душа, что она слышала его всё равно, не требуя слов.

Поэтому он смахнул её слёзы мягким касанием чёрных пальцев. И увлёк её поцелуем, заставив забыть обо всём, теперь окончательно. Раз он пообещал, она была спокойна.