Мы впечатываемся друг в друга, выходя из разных углов. Рис смеётся, мне не до шуток — когда рукой его задеваю, боль на ожоге заставляет меня прикусить язык и заскулить.

— Эй, незнакомка, — улыбается Рис. — Вот это встреча!

— Да уж, — едва сдерживая слёзы, я стараюсь придать голосу твёрдости.

— Ты куда? Родю ищешь?

Волнение вспыхивает в моей груди нежданным костром. Когда он говорит о Роде, всё, что мне хочется сделать — это найти друга Аполлинарии, спрятать его от всех бед и защищать до тех пор, пока не минует последняя потенциальная опасность.

— Нет, — я качаю головой. Потом решаю, что лучше пусть он думает именно так и исправляюсь: — То есть, да. Извини. Сегодня целый день витаю в облаках.

— Ничего, — Рис суёт ладони в карманы брюк. — Я должен спросить, — он вжимает голову в плечи и чуть наклоняется. — Не передумала ли ты?

— Я с тобой, — говорю сразу же.

Менять ничего и не собиралась, а Рис пусть знает, что я уверена в своём решении.

— Это хорошо. Тогда сегодня вечером, как мы и договаривались, я отведу тебя в свою святая святых.

В ответ киваю. Рис, огибая меня, возобновляет путь в известном только ему направлении, и когда я сама собираюсь уходить, он вдруг оборачивается и произносит:

— Вы двое очень милы: ты и Родя. Мне, наверное, не стоит этого говорить, но в будущем у вас родятся прекрасные дети, достойные своих родителей.

— Ч-что? — рассеянно переспрашиваю я.

Рис делает один шаг обратно.

— Ты любишь Родю, но не так сильно, как любишь того, кто никогда не ответит тебе взаимностью. Не храни его у самого сердца, освободи место и позволь занять его тому, кто действительно этого достоин.

Не давая мне опомниться, Рис бросает на меня последний взгляд, ухмыляется и пускается прочь лёгким бегом, как нашкодивший мальчишка подальше от места своего преступления. Смотрю ему вслед ещё некоторое время после того, как он исчезает за поворотом, и иду в сторону комнаты Алексея, думая о том, каким же на самом деле человеком была моя дальняя родственница.

Бена нахожу сидящим на полу перед кроватью, на которой лежат какие-то бумаги. Дверь в его комнату открыта нараспашку, и всё же я стучу, прежде чем войти. Но он никак на это не реагирует.

— Я сделал это, — бросает он, когда я останавливаюсь за его спиной. — Флакон лежит на подоконнике, но я пока не советую тебе его принимать.

— Почему?

Подхожу к подоконнику, беру флакон и размещаю его на раскрытой ладони. Мелко порезанные и уже знакомые мне белые лепестки плавают в светло-сиреневой жидкости. На дне флакона бурым осадком лежит ещё какой-то ингредиент, о природе которого мне почему-то совсем не хочется знать.