— Итак, мальчики, — тяжело дыша, но по-прежнему ровно и уверенно обратился Фирдес, — у вас есть два варианта решения сложившейся досадной ситуации: либо вы идёте под трибунал, что, на мой взгляд, правильнее; либо, что в данном случае будет милосердно, вы откидываете подальше в сторону своё наивное ребячество и чётко, как и положено воину, выполняете приказы и, как и полагается мужчине, защищаете честь и целостность вашей Родины. В вашей воле сделать выбор. Те, кто предпочтут милосердие, пусть сложат оружия и встанут на колено, словно бы давая новую присягу. Те же, кто хочет сиюминутного правосудия, пусть, стоя на ногах, скажут мне это в лицо. Я жду.

И, как уже и было ясно, большинство выбрали более мягкий исход своей судьбы. Правда, сам Фрон и парочка солдат промедлили с ответом. И в конце концов выбрали милосердие.

— Простите, генерал Фрон, — внезапно произнёс Леонель холодным, почти безумным голосом, — но вы не имеете права выбора. То, что ваши подчинённые могли ещё рассчитывать на наше сострадание в силу их неопытности и незрелости, не говорит о том, что генерал сможет избежать своего наказания.

Фрон весь дрожал. И не только от слов генерала Невервилля, но и от того, что тот стоял прямо перед ним — статный, могучий, благородный воин, в глазах которого не было ничего, кроме вопиющей силы чести и бескрайней нравственной свободы.

— Вы арестованы и предстанете перед военным судом, — отрезал наконец Леонель.

Вечерело. Вэйрад и Фирдес сидели в штаб-квартире крепости Мартемар, попивая дорогое южное вино, и это было несколько ново для них, учитывая, что в их родных краях, где летом было столь же жарко, как и здесь, но только зимой, вина не отличались особенным вкусом и уж тем более разнообразием. Во всяком случае, судя по скорости опустошения стеклянных сосудов, напиток господ, как было принято его величать простым людям, пришёлся по вкусу генералам. Вокруг было тихо. Отсенберд всё возмущался, как возможно было допустить столь нелепое и в то же время губительное фиаско. Но со временем он угомонился.

— Фирдес, можно поинтересоваться? — обратился к товарищу Леонель. — Почему ты смилостивился по отношению к солдатам Лерилина?

Отсенберд рыгнул, почесал лысую макушку, поморщился и сказал:

— Да черт его знает! — неожиданно бросил он. Вэйрад ухмыльнулся, точно ожидал подобного ответа. — Ну а что с них взять? — продолжил старший генерал. — По-хорошему, в общем-то, да… стоило и им трибунал обеспечить, но я подумал, салаги они все. Войны не видели. Они же жили в мире, и потому понятия не имеют, зачем им класть свои жизни на алтарь победы, от которой для них ровным счётом ни холодно, ни тепло. Вот я и решил, что лучше уж вместо того, чтобы судить их по строгости военного кодекса, дать шанс и вложить в их котелки хоть какую-никакую мотивацию. Ну, я и сам, по правде, в неведении, какая у них может вообще быть мотивация…