— Очень просто: с помощью воздуха перекрыл тебе третье измерение. Хотела снова стать человеком, так будь им!

Времени мало. Нужно действовать, пока у нее в запасе только прижизненные и вампирские навыки.

— О, ты изведаешь все! — сверкнула налитыми ненавистью глазами стригесса. — Все грани боли, которые только существуют. Ты хуже любого карателя: ты предал меня!

— Я? Разве не ты первой использовала меня, притворялась, лгала?

Они кружили друг против друга. Каждый ждал, пока другой отвлечется, чтобы нанести удар.

— Я не лгала, я любила, — мотнула головой Альма. — Только мой жених оказался трусом, прогнулся под глупые законы, поставил жизни людишек выше своей собственной.

Нет, ему не удастся заманить ее в клетку: слишком далеко.

Ну где же каратели, почему не спешат на помощь? Или Аргус приказал им до поры не вмешиваться, позволить убить Раяна?

— Как видишь, они не оценили твоей жертвы, — стригесса словно читала его мысли. — Нельзя быть хорошим, Раян, никто не оценит. Нужно повелевать, самому творить историю. Я думала, мы станем делать это вместе…

Глаза ее затуманило нечто, похожее на слезы, но в следующий миг с губ сорвалось жесткое:

— Прощай!

Раян с ужасом осознал, что оказался на месте Гадара. Альма опередила его, ударом в живот сбила с ног, подбиралась к горлу. Клыки разрывали ткань, подбираясь все ближе к яремной вене… Для завершения заклинания Раяну требовалось на один удар сердца больше, чем у него оставалось в запасе.

Вторая колба!

Озарение пришло вовремя — за миг до поцелуя смерти.

Магистр обрушил стекло на голову Альмы. Разумеется, оно не причинило стригессе вреда, зато дезориентировало, позволило сбросить ее с себя, вскочить на ноги.

Тяжело дыша, Раян заканчивал плетение. Судя по движению губ, Альма собиралась ответить.

— Снова «Стацис»? Как банально! Так не взыщи за ответную банальность!

Она обманула его, и он попался. Вместо заклинания Альма прибегла к самому надежному способу оборвать человеческую жизнь.

«Стацис» пронзил пустое место, раскатами зимней грозы прокатился по кладбищу. Следом пришла боль. Она иглой вошла в грудь, оплела щупальцами сердце. Нахмурившись, Раян коснулся пальцами изодранной рубашки. Пальцы тут же стали липкими, а боль усилилась.

Мир перед глазами стремительно поплыл, закружился детской каруселью.