– Кто?

Ему и не требовалось больше ничего говорить. Велга поняла всё сама. Она не хотела произносить это имя первой, ей нужно было дождаться, чтобы он сказал сам, но Матеуш молчал.

– Белая Лебёдушка.

Пряча взгляд, он кивнул.

– Моя… сестра… Королева Венцеслава не могла допустить, чтобы твой отец вмешался в войну.

– Поэтому послала за нами?

– Это очень в её духе, – горько усмехнулся Матеуш. – Королеве хорошо известно, что больнее всего те удары, что наносят близким, – он подставил руку Белке, которая настойчиво пыталась перебраться к нему в объятия.

Велга отпустила его ладонь, нащупала на груди сол, спрятанный под одеждой. Она должна была испытывать гнев. Она должна сгорать от ненависти теперь, когда узнала имя. Но в груди осталась лишь пустота. Ни боли. Ни горя. Ни ярости. Ничего.

– И как ты защитишь меня от своей сестры? Твою жену она убила.

По-прежнему отводя взгляд, Матеуш ласково ткнулся носом в макушку Белке. Мартышка залепетала что-то на своём зверином языке и стала перебирать его волосы.

– Ты… кхм… я скажу ей, что ты подаришь то, чего не смогла Далибора.

– Это что же?

– Наследников.

Это было так очевидно и так предсказуемо, но щёки Велги залил румянец, а от одной мысли о князе, о его руках, губах, о нём самом без одежды скрутило желудок.

Но она дала клятву. Она должна была хотя бы сейчас притвориться, что собиралась её исполнить. Не нужно было думать. Нужно было что-то сделать. Время утекало. А там, на Трёх Холмах, её ждал брат.

– Я дала тебе клятву, Матеуш, – она сглотнула и отвернулась.

Они стояли спина к спине, не глядя друг на друга. И только голоса могли выдать их истинные чувства. Потому Велга сжимала кулаки, впивалась ногтями в ладони, стараясь говорить спокойнее, равнодушнее.

– И я её исполню.

– Я… – голос Матеуша дрожал.

Когда не было видно его лица и горбатой спины, когда лишь один его мягкий, нежный голос касался ушей, Велге хотелось отказаться от всего, что она задумала. Ей хотелось броситься в ноги, обнять его и просить прощения за всё, что хотела сделать она. И благодарить за всё, что сделал он. Потому что нельзя было ненавидеть того, в чьём голосе звучало столько любви.