Лопата легко загребала землю. Та была чёрная, влажная, насыщенная дождями и весенним половодьем. Она пахла прелой прошлогодней листвой, сыростью и холодом. Белый закапывал быстро, и постепенно от глаз скрывались очертания тела и выпирающие корни яблони. Дерево росло слишком близко.

– Почему здесь?

– Што?

– Почему не под маками рядом с Вороной? Я всегда считал, нас всех похоронят рядом.

– Хм… это ни к фему.

Замерев с лопатой в руках, Белый посмотрел на матушку:

– Почему?

– Она там помефается. Ворона долфна быть одна, чтобы лучфе питаться.

– Что?

– Хм…

Прежде Белый обходил могилу сестры стороной. Если ему и приходилось её видеть, то всегда издалека, когда распускались красные маки и мигали ему от опушки, пока он шёл по дороге к убежищу Воронов. Он раньше не задумывался об этом…

– Маки же… ты их посадила, чтобы она не отомстила?

– Хах, как эта глупая дефсонка мофет отомстить? – в зелёном свете, что лился из глазниц черепа, беззубая улыбка матушки показалась чёрной дырой. – Вороны давно нет. Её дуфа в Пустофи.

– Тогда… зачем?

– Чтобы никуда сила не уфла. Я её коплю для госпофи. Капля по капле. А в Галке силы больфе нет. Фсё во мне, – она вздохнула горько, тяжело, и только на мгновение Белый поверил, что матушка грустила по Галке. – Столько уфло мимо госпофи…

– А зачем она госпоже?

– Так я фсё, что вы приносите, ей отдаю. И маки посадила, чтобы никуда не ушло, чтобы фсё в ней оставалось, накапливалось. Капля по капле, – повторила она, шамкая губами.

– Тело – земле, – пробормотал Белый, втыкая лопату в землю. Он ухватился за черенок, опираясь на него. – Душу – зиме.

– Аха-ха, верно, – закивала матушка. – Фсё госпофе. Фсё ей.

– Ты… отдаёшь посмертки Вороне… но…