Рука Антона притронулась к бархатным лепесткам цветка, трогая в действительности саму Нэю, и дрожание его пальцев передавало ей его устремление без слов.

— Пойдем ко мне пить кофе, — сказал он. — Я хожу к тебе каждое утро. Давай ты тоже придёшь, хотя бы на вечер ко мне. В гости. Хочешь?

— Хочу, — ответила Нэя, не тронувшись с места и не зная, что ей говорить теперь. Её всё чаще охватывали раздумья о собственной старости. Так ли уж далеко та и отстоит от дней сегодняшних? Сколько ей осталось кратких мгновений женского ликования? Ну, лет десять, а дальше? Неумолимая утрата свечения кожи и глаз. Костяной скрип, каким обычно скрипят деревья, теряя листву ветреными осенними ночами. Или же скрип остающейся всё также жадной души, не желающей быть заключённой в теле, осыпающем блёстки молодости. Где женское счастье при её редкой красоте? Судорожно хотелось хватать то, что рядом, если он не хочет, таится, оттягивает их настоящее уже сближение, или не будет уже ничего? На все эти правильные вопросы ответить было некому.

Она положила руки на плечи Антона, закрыв зачем-то глаза, как делают героини в фильмах. Он пощекотал ей подмышки и засмеялся по-мальчишески. И она засмеялась. Антон встал, обняв её, и повёл в сторону дорожки, ведущей к одному из жилых корпусов «Зеркального Лабиринта». Нэя еле шла, не понимая и сама, хочет она или нет сближения с Антоном, и к чему оно приведёт?

— Что такое «кофе»? — спросила она, чтобы заполнить молчание.

— Напиток такой. Попробуешь.

Но попробовать ничего не пришлось. В серых и по-дневному душных сумерках, съедающих все цвета вокруг, проявилась ещё одна фигура. И откуда? Сбоку вышел, шёл сзади или навстречу, Нэя не поняла. Как тот акробат когда-то… Глаза были видны отчётливо, ошарашенные, растерянные и от того совсем прозрачные. Он встал перед ними, точнее перед Нэей, одетый во что-то серебристое, как тот же самый акробат, когда он возник на временном подиуме уличного балагана. И у неё сразу же сердце пискнуло и куда-то тронулось вниз, в область живота и ниже, где и растеклось жарким и нежно-алым сгустком предощущения чего-то, о чём вовсе не забылось… Или же в глазах вдруг замерцали алые блики того незабытого рассвета, коему так и не суждено было стать счастливым днём…

Рубашка без рукавов открывала его загорелые, сливающиеся с сумраком, мускулистые руки. Неужели всё вернулось, и миражный акробат станет настоящим, как не сумел в той жизни, так и оставшейся за горизонтом, очерченным навсегда застывшим рассветом… Она протянула к нему руки, как будто ожидала получить тот самый букет, утраченный где-то на дорожке возле Сада Свиданий. А он одной рукой прикоснулся к тому самому цветку, которого коснулся и Антон, — вышитому цветку на её платье. Но поспешно отдёрнул руку, будто уловил остаточное прикосновение, принадлежащее другой мужской руке. Вслед за растерянностью в глазах вспыхнули ревнивый гнев и удивление от недолжных объятий. Нэе даже почудилось, что он сейчас рванёт её за руку и ударит за то, что она посмела дать себя обнять кому-то и ещё.