То, что постороннему человеку казалось цветастым и необременительным времяпрепровождением чьей-то протеже, было заполнено её работой, как творческой, так и ремесленной. Та необъяснимая усталость от любви в машине, что охватила её поначалу, пограничная с апатией к работе, также необъяснимо исчезла, как и проявила себя. И часто она шила сама, наравне со швеями в цеху, чтобы успеть ко времени заказа или показа новой коллекции. И такая жизнь ей нравилась. Она светилась от довольства своей участью, когда удавалось стряхнуть с себя свою же рефлексию, как бабочке ледяную росу поутру с трепетных крылышек. Прогулки и общение с Антоном являлись всего лишь отвлечением от неопределённости неотменяемого будущего. О её сближении с Рудольфом никто так и не узнал. Кроме бывшего водителя Вильта, да ещё Инара Цульфа, но и те лишь догадывались, а других в свои догадки не посвящали. Ведь сам по себе Рудольф так и не вышел из тени, чтобы стать для всех очевидностью.

Журавль и цапля

Неожиданно случилось так, что Антон нешуточно увлёк её. Ложась в свою постель, она уже делала его героем своих эротических переживаний, томительных для тела. Ведь Нэя, женщина в самом своём расцвете, к тому же растревоженная «сеансами насыщенного секса», к тому же оскорблённая необъяснимым исчезновением своего страстного возлюбленного, что давало повод считать себя брошенной, столько уже дней пребывала в абсолютном одиночестве. Антон же был подобен скале нерушимой. Волны Нэиного обожания накрывали его, и он сиял сквозь них своей дружелюбной улыбкой, быстро высыхая от окатившей его симпатии со стороны щебечущей, призывающей своими ухищрениями женщины ли, девицы ли, оставаясь стойко прежним, умышленно ни о чём не догадывающимся. Приятель, собеседник на темы ни о чём, посетитель её дома яств на две персоны под светлым тентом, у зеркальной переменчивой стены. За ними следило множество глаз. Нэя, нерешительная и робкая, не имела ни малейшего опыта соблазна. Выставив свою нежную пышную грудь, о неодолимой красоте которой уже знала по пережитому опыту, она удивлялась равнодушию Антона к себе. В эти моменты растворения в созерцании Антона, в своих мыслях о том, кто он, откуда здесь? Нэя искренне забывала о том, кто её сюда внедрил, кто вовсе не думал о ней забывать или менять своих планов в отношении неё. Она только добавляла тяжести своей вине, которую несла перед ним, будучи открыта в своей здешней жизни и доступна в любую секунду, о чём и не подозревала.

В тот вечер что-то сдвинулось в Антоне. В этом прекрасном монументе пришли в движение скрытые живые потоки, ожили каменные молекулы. Он сидел на бревне, сама же Нэя в серебристой тунике с вышитым цветком на груди, тем самым цветком, что росли в заокеанских плантациях, стояла перед ним, предчувствуя сам вечер как вход в какое-то иное измерение. Настоящее успело надоесть своим однообразием. Что-то неизбежно должно было произойти. Она и хотела этого и боялась.