— Я почти наяву увидела нашего возможного ребёнка. Чудесного светловолосого мальчика. Я кормила его грудью и испытала вдруг… то самое, как твоя земная жена когда-то во время кормления твоего первого сына. Он выглядел таким пригожим, Руд, милый…

— Ты не выспалась, что ли? — спросил он, — Если видишь сны наяву. Я не могу сейчас. Мне необходимо в самое ближайшее время попасть в Коллегию Управителей, а там, знаешь, опозданий не прощают.

В отличие от меня он вовсе не потерял берега реальности из виду. Голос звучал трезво и даже сердито. Но это могло быть от его же нежелания ехать в столицу прямо сейчас, когда необходимость того требовала, а ему хотелось того же, что и мне, — Давай займёмся сбросом наших взаимных желаний в машине… Только быстро.

Меня сразу отрезвило его настолько и грубое определение того, что для меня имело лишь одно обозначение. Любовь…

— Опять этот придорожный «насыщенный секс»… — я выставила обе ладони между ним и собою, призывая к дистанции и не давая опять приникнуть ко мне, — Нет!

— Какая она воздушная и нежная, — прошептал он, не отлипая от моей груди. — Такая одухотворённая по виду. Иногда мне кажется, что твоя грудь наделена своей собственной душой, имеющей отдельное от тебя существование, а её сосцы наделены особым зрением… так и кажется, что она смотрит на меня всякий раз, когда я к ней прикасаюсь, опасаясь моей чрезмерной грубости.

— Тебе всё время нечто кажется! У груди душа есть, а у меня нет?

— Каждый орган у человека наделён своей собственной душой, чтобы ты знала. Их гармоничное, а иногда и не очень, сложение и есть индивидуальная душа всякого существа. Но в данном случае, сумма гораздо больше суммы самих слагаемых. Поскольку это не механическая, а живая и одушевлённая математика. Мне ведь, в самом деле, часто хочется сдавливать твою грудь очень сильно, и всякий раз я натыкаюсь на этот её кроткий укор, на эту её ангельскую молочную беззащитность… — всю эту интимную белиберду не стоило и пересказывать, но я была бессильна против такого оружия, его ласковых признаний, вызывающих всегда ответное желание уступить ему. Прощая ему его чудачества, как и пристрастие к некоему несуществующему нектару, якобы наполняющему мою грудь.

— Никто и не препятствует тебе разыскать более гармоничное существо, — сказала я.

— Препятствуешь ты сама, поскольку ты уже прочно заняла это единственное место. Никому не протиснуться уже в силу того, что таковых не имеется.

— Ты постоянно лезешь к моей груди, как самый настоящий голодный младенец, хотя и гипертрофированный в умственном и физическом смысле…