— Смогу, — ответила я. — Ты любишь меня?

— Не знаю. Но я хочу тебя. Тебе этого мало? Больше всех. А правильнее, тебя одну.

Я опять попыталась освободиться из его сильных объятий. Ночь была темнее, чем в прошлый раз. Наползающие из далёких лесов облака погасили обычное ночное мерцание, и вместе с наплывом влажного воздуха из открытого окна фургона его нежность тоже умалилась, почти ушла. Он сильно зажимал меня, ощупывая мои ягодицы, грудь…

— Ты груб, — испугалась я, пытаясь встать, но куда бы я и пошла? В поле? В какую сторону. Сразу вспомнилось предупреждение Реги-Мона о том, как коварные акробаты выбрасывают девушек в глуши, когда надоедает с ними развлекаться.

— Когда ты позволишь мне всё, я не буду как голодный дикарь. Я так веду себя от долгого воздержания. Думаешь, я был таким на Земле? Девушки сами предлагали мне дружбу. Я был милый и ласковый, хотя и болван, конечно. А тут? С кем? С продажными актрисами? Они рады любому, кто заплатит им за вино и очередную тряпку. Чего мне стоит сдерживать себя, видя твою красоту? Дай мне облегчение. Позволь только ласкать тебя. Я не трону, как и обещал…

То, что происходило дальше, я не могу описывать, воспитание мне этого не позволяет. Но он и не тронул в том смысле, что оставил девственной. И всё же я испытала некое раздвоение, любовь пополам с предчувствием своего будущего страдания от человека — «волшебника и акробата». Он был двойственным во всём, резко сминая даже самые нежные свои и открытые проявления каким-нибудь случайным движением или словом, в сущности, будучи озабочен лишь собою. В нём была скрыта до времени, но уже очевидная мне, жестокость. Даже в мгновения своего не проявления она угадывалась. И лаская меня, облизывая как ручной пёс, он словно сдерживал себя, чтобы не искусать, будто ему втайне того и хотелось. Хотелось подавить и подчинить, став хозяином, как он проделал и с Гелией когда-то. А иначе за что она разлюбила его? И это мешало мне открыться ему окончательно.

Я вдруг поняла правоту Ифисы и Чапоса. Не в том дело, что он был опасен в каком-то сугубо житейском смысле, как думала о том Ифиса. К его расшифровке ближе всех оказался Чапос, пусть и разбойным своим нутром, а он учуял. Рудольф другой. Сближение с ним неминуемо вытащит меня за границы привычного мира, и никто не знал, а что же простирается там, за его пределами? И есть ли они на самом деле, или это лишь фикция обыденного восприятия? Но я уже не могла оттолкнуть его. Не могла ни подчиняться. И если бы он захотел, всё произошло бы и в этот раз. Он не захотел. Ему было важно, чтобы я захотела сама. Была важна полная взаимность устремления друг в друга.