Чары ночи как продолжение волшебного спектакля

Чары ночи как продолжение волшебного спектакля

После своих игр, утомивших меня шокирующей непривычностью, он лёг на живот и попросил меня лечь на его спину. Что я исполнила с охотой. Я бы и поспать на его могучей спине не отказалась. Возникло чувство, что я блаженствую на удобном хребте какого-то колоссального и нежно-шерстистого зверя, позволяющего мне эту игру и негу по какому-то тёмному произволу. Он распластался подо мною, но всегда может развернуться ко мне как-то иначе. Просто сплющит. И этот мистический ужас только усиливал мой восторг. Он, конечно, не был шерстистым в буквальном смысле слова, а по ощущению так казалось. Его хотелось ласкать, как гигантского ласкающегося кота, улавливая кожными рецепторами неопасные электрические искры из бархатистой шкурки, добиваясь мурлыканья ради собственного ответного удовольствия. — Помурлычь, — прошептала я, и он ответил еле-еле, уже засыпая от моих поглаживаний, — Мур-р — мур-р…

Я впервые пребывала в необычном и очень сильном ощущении, что в моей власти, слабой совсем девушки, находится тот, кто несоизмеримо сильнее. Физически, умственно, энергетически и ещё как-то. И как я ни упивалась этим ощущением, он меня страшил той тёмной мощью, что и была в нём заключена. Не в том смысле тёмным, что был он реально зверским, как тот же Чапос. Нет, он был как раз противоположностью Чапоса во всём. Тёмным, то есть закрытым от меня полностью, был тот мир, из которого он сюда явился, где возник и сформировался. Да и настоящая его жизнь представляла волнующую загадку для меня, исключая только ту грань её, где он возникал как муж Гелии. Только ведь и мужем Гелии, если в обывательском понимании, он не был. Он и в её дом вносил ту же самую ауру собственной загадочности.

Он уснул на короткий интервал времени, и только когда я нежно полизала его в шею, он очнулся и предложил, — Давай погуляем? Посмотрим на окружающие красоты и просто подышим.

За стенами фургона послышались голоса. Кто-то бродил вокруг машины и переговаривался, хотя бормотание было неясным и слов разобрать было нельзя. Рудольф быстро закрыл дверь фургона на внутренний замок и дал мне знак молчать. Я и без того замерла от страха. Сам он был спокоен. Тут же подёргали дверь снаружи, но поняв, что она закрыта, оставили попытку. Вскоре бормотание стихло, и спустя какое-то время воцарилась полная тишина. Рудольф опять же без всякого страха открыл дверь. Вокруг было безлюдье и предутренняя особая обморочная тишина полностью обесцвеченной природы. — Наверное, какие-то безобидные бродяги шныряли по полям, — сказал он. — Будь это бандиты, они попытались бы угнать машину. Но зря бы и старались. Я поставил противоугонную штучку, и машина бы не завелась.