Я продолжала метаться в непонимании, что же делать, чтобы никто не обнаружил следы того недолжного для всех, но не для меня, понятно, и не для него, что происходило в чужой спальне. Крадучись как вор, я отнесла белье в гигиеническую комнату, где зарыла в ком белья в плетённой объёмной коробке, откуда и забирала все вещи для стирки приходящая женщина — уборщица, она же и прачка. Какая разница, что и о чём она подумает? Как узнает, кто виновник или виновница?

Тяжёлое похмелье

Тяжёлое похмелье

Когда я оделась и вышла в холл, там был потрясающий разгром. Большинство успели разойтись по свободным комнатам и углам, где и спали, кто как сумел устроиться. На меня не обращали ни малейшего внимания, не отделяя меня от общего фона, или уже забыли, что я с ними не пировала. Те, кто остались, не собирались сдаваться усталости. Посуда валялась на полу. Кто-то, упав на стол, опрокинул часть приборов на пол. Им было и пьяно, и весело. Картина разгрома была отвратительна, я расстроилась за испорченную посуду, дорогое покрытие пола, залитого напитками и соусами. Я вслух ругала Гелию за её страсть к компаниям, за её ложно понимаемую роскошную жизнь.

Кое-как причесавшись перед большим зеркалом в холле, я мела разбитые осколки, сокрушаясь о потерях, понесённых в дорогой посуде. Бабушка приучила меня к бережливости, к трепетному любованию красивыми и хрупкими вещами, — у нас их осталось так мало от прошлой жизни, — к скромности во всём, к чистоте. А тут! Я ругала Гелию, как старая ворчливая бабушка, а была всего лишь её младшей подругой. Эта уборка и моё негодование отвлекли меня от того, что сама я тут вытворяла в её спальне, и какие следы оставила в её постели с её же мужем, каковым его все считали. Но я искренне об этом забыла! Он был только мой! Мой навсегда.

— Успокойся! Уйми, наконец, свой пыл! — одёрнула меня Ифиса, появившаяся из столовой. Она с аппетитом чем-то чмокала и обсасывала свои пальцы. При этом она была свежа внешне и абсолютно трезва. Или таковой казалась. Она вытерла пальцы об ажурную дорогую скатерть, впрочем, и без того всю запачканную соусами и прочими жирными пятнами, испорченную без шанса её возвратить к прежней чистоте. А как Ифиса чванилась своим знанием этикета, говоря, что в любой ситуации она всегда на недосягаемой для прочих высоте! Плюнув в уполовиненный бокал с вином косточку от проглоченного фрукта, она свалилась на диван, сбросив туфли и задрав полные ноги на спинку дивана, игнорируя тех, кто тут ещё и шевелился рядом с ней. Она обмахивалась тончайшим подолом платья, и я с неприязнью увидела её белые голые ляжки давно уже пожухлой девушки. Она казалась мне старухой, хотя и не лишённой приятности своего лица. Как ей и можно ещё надеяться заниматься тем же, чем занималась недавно я — само совершенство, сама ослепительная юность в сравнении с нею. А то, что она была подобными делами озабочена сильно, не было ни для кого тайной.