Он разорвал девушку на части.

Ему было очень жаль делать это. Но другого выхода не было. Мертвые кричали.

И демон тоже закричал.

Весь мир затих. И вот, наконец, наступила тишина.

55

55

Делейн Майерс-Петров не была сделана из стекла. Она была сделана из углерода и атомов. Из кожи и костей. Из чего-то слишком глубокого и слишком тихого, чтобы назвать это. На нее все давили и давили. И она блестела, как адамант.

Она сидела на берегу пруда. Воздух был холодным, но она не чувствовала его на своей коже. Она лишь мерцала, преломляясь, как лед, как многогранные плоскости алмаза, обработанного до блеска. Как что-то другое. Вода была ровной и белой, ее поверхность застыла, за исключением единственной темной лужицы на вершине пролома во льду. Пальцы голубого цвета изрезали край трещинами, как будто что-то прошло сквозь него и не всплыло на поверхность. Поднялся пузырь. Еще один. Маленькая мутная лужица плескалась на льду.

Позади нее толстые хвойные деревья поднимались в снопах темной зелени, ветви склонялись под редеющими мантиями медленно тающего снега. Он капал-капал-капал кристаллическими вспышками, как падающие драгоценные камни в неясном свете. Небо над головой было цвета шифера, а солнце – лишь предположение, отпечаток, воспоминание, не совсем верное.

Какой-то частью сознания она понимала, что это похоже на пруд возле ее дома, куда родители брали ее, чтобы покидать камни. Они расстилали на берегу одеяло, и мама расставляла множество угощений. Большой зеленый виноград и морковь длиной с ее пальцы, бутерброды с огурцом, нарезанные треугольниками, кекс с изюмом из булочной, яблочный сок с соломинкой. Это воспоминание тоже казалось чем-то далеким. Что-то, что она собрала воедино.

И вообще, этот пляж был вовсе не пляжем, а полем. Ни песка, ни грязи, только цветы. Белые и хрупкие, с красивыми шипами, стебли которых сгибались под порывами ветра. Она знала их название, хотя никогда раньше не видела, как они растут. Она чувствовала вкус этого слова во рту.

Асфодели.

Это было другое воспоминание, более труднодоступное. Губы у ее шеи. Голос в ее коже. История – ее или, может быть, чья-то еще – о королеве мертвых и белой гирлянде. Деревья шелестели, наклонялись, шептались. Медленно, негнущимися пальцами, она сделала себе корону, связывая сорванные стебли в узлы, пока они не легли аккуратно конец к концу, как они с матерью делали с одуванчиками в поле за их домом.

Она водрузила его на голову.

Во рту был привкус меди. Она задумалась, не умерла ли она.

Время шло. Время стояло на месте. Деревья шептались без конца. Она не знала, сколько прошло часов, прежде чем услышала его.