Врачей было бесконечное множество. Взятие крови, анализы и сон, так много сна, медикаментозного, тяжелого и неизбежного. Ладони ее рук были обожжены, как будто она сунула их в огонь. Она ударилась головой о прохладный бетон Святилища и получила сотрясение мозга. Ее рука была сломана в трех разных местах. Одна сторона ее лица была в царапинах. Врачи сказали, что ее как будто протащили большое расстояние.

Ричард Уайтхолл, как ей сказали, был мертв.

Экспериментальная программа Годбоула была закрыта в ожидании расследования, а студентов отправили в академический отпуск до тех пор, пока не появится возможность перераспределения. Больше она ничего не знала. Дни шли и шли, шли и шли, а она мечтала, мечтала и мечтала. О маленьком замерзшем пруде, о темноглазом принце, о короне из асфоделей.

Адья и Маккензи приходили и уходили, тайком пили кофе, приносили книги, просматривали ограниченный выбор каналов на телевизоре, пока солнце не опускалось за горизонт и медсестры не заходили, чтобы отправить их домой.

Каждый день она искала его. Колтона Прайса, стоящего в ее дверях. Его высокомерное пожатие плечами, золотой блеск часов, осторожная улыбка. Каждый день солнце всходило и заходило без единого слова.

– Он другой, – сказала ей Маккензи, открывая нетронутую упаковку с яблочным пюре Делейн. – Тише.

По телевизору в голубых тонах показывали больничную драму.

– Что ты имеешь в виду?

– То, что произошло с вами двумя в Святилище, как-то изменило его. – На подносе между ними лежали три карты Таро с золотой окантовкой. Верховная жрица, Влюбленные. Скелет на белом коне, кости в красном одеянии. – Это как будто забрало часть его. Я больше не могу его разглядеть. Нет ауры. Нет энергии. Внутри нет ничего, кроме тишины.

Цветы прибывали. Одни за другими, без открыток, без комментариев и без конца. Они приходили в вазах и в бумажных упаковках, в толстых шелковых бантах, сверкающих нитях и взрывах красок. Каждый день ее окружали огромные стеклянные сосуды с розами и лилиями, маргаритками и сладко пахнущими гвоздиками.

И вот, однажды, один-единственный асфодель.

Она смотрела на него, крутя в своих руках. Она думала о демоне с лицом человека, о мальчике, превратившемся в бога, о широком, ровном поле асфоделей. Она закрыла глаза и пыталась справиться с пустотой в груди, пока, не в силах бороться с сонливостью, вызванной тразодоном, наконец, не задремала, разминая в ладони белые лепестки.

Впервые за долгое время она спала без сновидений.

Натаниэль Шиллер был похоронен в четверг. День был ярким и холодным. Земля была покрыта свежевыпавшим снегом. Делейн стояла возле колумбария, где собралась его семья, и смотрела, как они прощаются. Его мать была крошечным черным пятном на фоне зеленой стены арборвита, с прямой спиной и сердцем в руках. Со своего места Делейн не могла слышать священника, но она никогда не умела находить смысл в звуках, поэтому задержалась во время молчаливой службы и тихо попрощалась с ним, ее сердце сжалось до боли.