– Тебе идет гнев, – изучая ее лицо, изрек Таристан. – Он питает огонь внутри тебя.

Эрида покраснела и отвернулась, сжимая губы. Она чувствовала, как участился ее пульс, причина тому крылась как в охватившем ее разочаровании, так и во внимании Таристана.

– Мне нужна голова Кониджина, – фыркнула она.

– Скоро он допустит еще одну ошибку, – на удивление спокойно ответил Таристан. – Или другой дворянин сделает ее за него.

– Я уже работаю над этим. Казна Мадренции огромна, и сокровища Робарта уже поделены между моими сторонниками.

Таристан издал насмешливый смешок, его лицо вытянулось. Он оглядел окружавшую их Львиную гвардию, молчаливую и непоколебимую.

– Плати солдатам, а не любящим покрасоваться дворянам.

– Многие мои солдаты следуют за этими любящими покрасоваться дворянами, – холодно ответила Эрида. – А монеты обеспечивают самую сильную преданность. Кониджин не может купить то, что уже принадлежит мне.

– Кониджин – ничто в этом мире. – Низкий шепот принца наполнил сады. – Когда-нибудь ты это поймешь.

Эрида лишь вздохнула, разминая плечи. Тяжелые церемониальные доспехи уже начали впиваться ей в ребра.

– Когда-нибудь ты окажешься прав, но пока он все еще представляет угрозу. Как и твоя племянница.

– Да, она опасна. – Таристан скривил губы.

Несмотря на злость, Эрида находила свое положение отчасти забавными, как и положение Корэйн. «Участь мира зависит от хрупких женщин, а в сторонке от нас распинаются мужчины». Она попыталась взять себя в руки и снова стать той женщиной, которой была час назад, – королевой всего, что она представляла.

Вместо этого она ощущала себя маленькой и унылой, как уменьшающийся дворец, жемчужиной без света, который заставлял ее сиять. «Сегодня я победительница. Почему я чувствую себя иначе?»

– Это все, о чем ты мечтала? – Голос Таристана стал глубже, настолько низким, что разнесся по воздуху, найдя пристанище в ее груди.

Борясь с внезапно нахлынувшей грустью, Эрида стиснула зубы, а затем на долгую секунду закрыла глаза. Пение птиц и журчание фонтана окружили ее, окутывая ритмичным шумом.

– Мне хочется, чтобы отец был здесь и смог увидеть все это, – наконец сказала она, заставив себя снова открыть глаза. Огонь, о котором говорил Таристан, лизал королеву изнутри, поглощая боль и превращая ее в то, что она могла бы использовать взамен. Гнев. Страх. Что угодно кроме печали. – И Кониджин тоже. Чтобы его приковали к полу и засунули в рот кляп, вынуждая смотреть, как я получаю всю власть, которую он пытался у меня отнять.

Таристан громко рассмеялся, обнажив белые зубы.