И вот оно все же случилось.

***

Джек понятия не имел, что возможно пережить столько эмоций за ничтожно короткий отрезок времени; если расставить руки и покорно склонить голову — сквозь тебя пронесутся тысячи и сотни тысяч маленьких осколков, которые все называют чувствами; смеяться и плакать можно одновременно — скривить лицо, когда кольнет где-то между лопаток, и расцвести в солнечной улыбке, стоит только пушистому перышку защекотать нос или верхнюю кромку губы. Джек не догадывался даже, как маленькие вещи могут тебя полностью изменить, равняясь на что-то значительное и грандиозное, подобно смерти или празднованию Рождества.

Дауни отчетливо помнил, как, сосредоточенно пожирая взглядом бетонные стены заправочной станции, оставил без должного внимания кукурузное поле, расположившееся справа от него и уходящее далеко-далеко, куда только мог обратиться жадный до любопытства человеческий глаз. С пришедшим внезапно осознанием мысли о заросшей початками обочине затерялись в суете других размышлений и внутренних споров, и неприятную темноту стеблей Джек заметил позже, гораздо позже, чем то следовало сделать. Наверное, даже слишком поздно.

Мальчик. Ребенок лет девяти или даже восьми выскочил из надежно скрывающих его кукурузных листьев, вытянул вперед ручки, так, что белоснежная просторная рубашка поднялась кверху, оголяя худое детское тельце, и бросился вперед. Можно подумать, что малыш всего-навсего заигрался ранним утром и, выскочив на проезжую часть, не заметил по неосторожности мчащийся на него джип, но… Наивные голубые глаза смотрели прямо на Джека, заставляя немой крик застрять прямо посреди горла, задержать судорожно дыхание и что есть сил вдавить педаль тормоза в пол, намереваясь и вовсе ее разломить на части. Дауни крутанул руль в сторону, но в глубине души понимал, что вот-вот черный ворон своим крылом смахнет маленькое глупое создание и вонзится в юношеское сердце, в то время как посреди белой ткани расплывется кроваво-красное пятно. Он представил, как на негнущихся ногах выходит из машины, перед глазами все еще темно и неясно после резкого торможения и описанного по шоссе круга, но парень все равно заставляет себя идти; опускается на колени перед распластавшимся на холодном асфальте телом, бросает короткий жалостливый взгляд на мертвое лицо и не может отвернуться, потому как на нем застыла улыбка — глаза такие радостные и до сих пор яркие, а из уголка рта вытекает тоненькая бардовая струйка. И брюнет в неверении сжимает уже остывшую крохотную ладонь, тянется к телефону, забытому где-то в заднем кармане джинс, набирает вслепую номер, а после срывается на крик, пока гудки пытаются перебить эти страшные вопли.