На обочине никого нет.

Ни детских следов, ни измятых во время внезапного прыжка ребенка кукурузных листьев — ничего, будто парень выдумал себе очередной кошмар и теперь не может отличить выдумку от реальности. Ничего нет. Это все не по-настоящему. Но тогда зачем?

«Чтобы я понял», — подумал Джек, мысленно перекрикивая пустоту и обращаясь к чему-то несуществующему, словно внушая ему только что родившуюся в голове истину. «Потому что иначе нельзя. Я едва не умер в собственной душе, чуть-чуть не потерял последнюю ниточку, которую какой-то глупец назвал смыслом жизни. Как будто кто-то принимал за меня решения, смотрел моими глазами и говорил все то, о чем мне хотелось бы умолчать. Да, черт возьми, я еще не закончил в Бостоне. И сейчас подобно тому безумному ребенку прячусь в поле, затем делаю резкий, отчаянный выпад, не размышляя о том, что любой другой автомобиль может и не остановиться посреди шоссе… Мне нужно вернуться. Попытаться поменять что-то в себе, вернуть спокойствие, но отпустить старое навсегда, чтобы оно не висело на шее мертвым тяжелым грузом. Правда, я не знаю, как это сделать… И не могу понять, что именно, но желание действовать разрывает изнутри, движет всем существом и вынуждает говорить сейчас эту чушь, от которой, на удивление, и вправду становится легче. Свободнее. У меня будет тысяча тысяч дней. Время на все, что мне так сильно нужно. На ссоры и обиды, на улыбки, на бессонные ночи и череду долгих разговоров с замиранием сердца, на падения и восторженные подъемы, на множество несказанных слов дорогим людям… Да, у меня будет много часов на все это, просто… Нужно было выпустить этого мальчика из своей головы, позволить ему умереть, но не тихо и незаметно, а собственноручно переехать хрупкое тело колесами, убедиться, что это не очередной обман. Самое время жить».

Джек улыбнулся еще раз в ответ на эту дышащую чувством мысль, поднимаясь на дрожащих ногах с земли. Снова ощутил холодное прикосновение кожаного сиденья, схватился за руль, повел джип обратно, делая разворот через внешнюю полосу кукурузы и приминая стебли к земле.

Уже спустя пару долгих секунд парень мчался назад к оставленному дому, забытым людям, воспоминаниям, а молочная дымка все еще сковывала сухую траву и земляные камни. Овечьи облака по-прежнему неспешно плыли по серому киселю, очертания заправки растворялись вдали, оставленные навек, но на самом деле сохранившиеся на холсте, прислоненном к пустой стенке — ничего не переменилось за эти ничтожные по своей сути минуты, осталось таким же тревожным и мрачным, как в самом начале поездки…