Девочка не заметила поначалу, как знакомая копна темных волос вдруг мелькнула в бесконечном человеческом потоке; поправила сползающий на правую руку рюкзак небрежным движением, отвесила кому-то насмешливый поклон и уверенно двинулась прямо туда, где ее уже с замиранием сердца ожидали. Остановилась слишком резко, глядя старой знакомой в глаза, как будто пыталась найти там что-то особенное, похожее на прощение, и медленно подошла ближе:

— Ты чего здесь стоишь, рыжик? Ждешь какого-нибудь милого ботана с пачкой комиксов в растянутых карманах или одну из своих подружек? Не буду тебе мешать, увидимся, — грубо отчеканил Джек, а губами словно говорил совершенно иное: «Почему ты здесь? Только прошу тебя, не говори, что купила это мне и ждешь появления моей персоны — оно тебе ни к чему. Иди домой, включи замечательный фильм и проведи этот час как можно лучше, только… Не жди меня. Или просто молчи, чтобы я перестал чувствовать муки совести».

И Робертсон действительно не могла ничего ответить. Все те мысли и фразы, которые она придумывала в течение нескольких дней и аккуратно выписывала на клеящийся листок, перепутались в неразделимую кашу и казались пустыми, неподходящими, но и молчать долго было нельзя. Когда готовишься к чему-то ужасному, такому, что сбивает дыхание, колеблет и без того беспокойный ритм пульса, забываются самые банальные вещи, и хочется одного — исчезнуть из этого мира, отмотать время на пару мгновений назад и не появляться здесь, не сомневаться, не думать вовсе. Кто бы мог подумать, что такие моменты и являются самыми страшными — пожалуй, чуть хуже контрольного теста мисс Клетчер или домашней уборки в воскресный полдень — и все же они по-своему прекрасны.

— Никого не жду, — тихо ответила девочка и взглядом указала на одну из пачек сладкого. — Прогуляемся? Уверена, ты не откажешься — все, как тогда, правда?

Дауни сглотнул и осторожно принял холодное лакомство из чужих рук, отвечая благодарным кивком и тут же нарушая образовавшуюся тишину хрустом прорванной упаковки. Он тоже всячески пытался избежать этой беседы; скрывался ото всех, и в первую очередь несся прочь от собственных мыслей, не в силах с ними бороться и заглушать прочими эмоциями; убеждал, что это несущественно, и разговора не будет вовсе; короткое знакомство не способно вылиться во что-то большее и значительное, но… врать себе он тоже не мог. Эти сомнения и противоречия изгрызали его изнутри, и хоть в душе зарождалось нечто спасительное и светлое, оно было слишком глубоко, а вокруг — беспроглядный мрак, пахнущий скисшим творогом и липкой тишиной какого-то обросшего мхом подвала. Стоит только броситься бежать прочь, как сумрак начнет все больше и больше сгущаться прямо за спиной, грозясь проглотить все твое существо без остатка, как безвоздушный космос, пожирающий ежесекундно сотни и тысячи сотен мертвых осколков звезд и невесомой пыли — а ты плачешь и прячешь правду в этой темноте в слабой надежде, что она так же бесследно исчезнет в одно прекрасное утро, и никто ничего не узнает.