Дауни с сомнением посмотрел на свои руки, как будто не желая признаваться в том, что истина, донесенная ему маленькой рыжеволосой девочкой — не что иное, как правда. Он только перевел рассеянный взгляд с Рэйчел на себя, с собственных ботинок на серое небо и обратно, выдохнув едва слышно в сырой воздух:

— Да, но я не могу этого изменить… Не могу, Рэй, это уже невозможно исправить. Каждый раз, стоит мне обратиться к прошлому, я обязательно вспомню ЕЕ, то, как я был тогда счастлив, какая семья была у меня, а я не замечал этого и спокойно жил… И это тяжело, очень, когда я каждый день возвращаюсь в реальность и пытаюсь найти в себе хоть какие-то причины не завизжать от ужаса, не разорваться в диком крике, и вместо этого мягко улыбнуться, сказав: «Мне нравится эта жизнь. Правда, нравится».

— Тихо… давай не будем сейчас об этом. Ты внимательный слушатель, а я миролюбивый рассказчик с целыми мирами в крошечной голове, помнишь? — девочка улыбнулась и склонила голову набок, как бы довершая сказанное этим странным жестом. — Дело в том, Джейкен, что я испытывала светлую грусть, которую никак нельзя сравнить с переживаемым тобой ужасом. Это сродни чему-то легкому и невесомому, когда чувствуется внутренний подъем; ты можешь видеть мою печаль — мягкого светло-голубого или мятного цвета, а пахнет она как-то по-особенному, чем-то едва уловимым и сладковатым, свежим, как только что сорванный лист сирени. Она не тянет душу, не ноет отчаянно и не бьется птицей внутри меня, разве только тихим шепотом зовет и слегка колышется между ребер. Я сама иногда обращаюсь к ней, если чувствую, что пришла та самая пора погрустить — время, когда тянет идти сюда, на эту полянку, и долго-долго сидеть с закрытыми глазами, не замечая, как по щекам бегут горячие слезы…

Джек на мгновение отвлекся и принялся водить по мысленному холсту пальцами, выводя в своей голове новую, состоящую из только что услышанных образов картину. Это не составило большого труда, ведь его сознание само расчерчивало белый лист острыми зазубринами и плавными дугами — парню оставалось разве что сделать первый штрих и дать полную волю воображению. Вот пальцы сами потянулись вперед, и с мольберта на брюнета посмотрели те самые веселые и одновременно серьезные глаза, в которых было спрятано столько всего невозможного и необъятного, а теперь зелеными волнами растеклось по бумаге; следом появились очертания носа и приоткрытых в улыбке губ, россыпь коричневых веснушек на бледных щеках, полосы скул и огненный вихрь волос — казалось, вот-вот эта девочка удивленно моргнет и бросится прямо на своего создателя, оставив после себя яркий рыжий след из осенних листьев и смеха… Рука дрогнула, и из больших глаз покатились не менее крупные слезы, полу-прозрачные кристаллики света прочертили по лицу две блестящие дорожки и застыли, не дойдя до линии рта. И Дауни долго еще смотрел на получившуюся картину, ощущая, как волнуется грудь, а Рэйчел будто отделяется от мертвого холста и появляется перед ним еще ярче и четче, нежели раньше — такая прекрасная и солнечная, стоит перед ним, не решаясь вздохнуть и пошевелить нарисованными пальцами.