А что, если ты совершишь неверное движение? Убьешь свое солнце одним неверным мазком, к примеру, угольно-черной краски? Представь, как она смешивается с красными и оранжевыми тонами, грязной лужей перекрывает глаза и веснушки, а девочка отчаянно кричит прямо с бумаги, рвется, в то время как ты пускаешь очередную серую каплю, уничтожая собственное творение.

Дауни подумал об этом, и все внутри него испуганно сжалось. Пришлось сделать над собой огромное усилие, чтобы не вскрикнуть вслух, а потому парень только вцепился пальцами в ткань джинс так, что побелели костяшки; как будто именно этим он пытался защитить умоляющую о помощи нарисованную девочку с рыжими волосами от убивающих ее черных пятен.

— Можно задать тебе один неудобный вопрос? — тихо спросила Рэйчел, уловив эту перемену в лице сидящего напротив друга. — Из ряда тех, что неловко обсуждать, но они все равно рано или поздно поднимаются наружу.

— Да, спрашивай. Что угодно.

Что угодно, — повторил настойчиво голос в голове, и Джека поглотило разносящееся по ушам эхо. — Это значит абсолютно любой вопрос, услышав который, ты можешь сильно пожалеть…

«Я постараюсь ответить тебе, рыжик, но не обещаю, что у меня это получится. Почему-то именно от твоих вопросов я каждый раз теряю дар речи и замираю, так как выговорить не могу ни единого слова».

— Кому ты можешь доверить свои мысли? — произнесла вслух Робертсон и сразу же пояснила, не прекращая ворошить ногой опавшие листья. — Я имею в виду самые сокровенные, известные лишь единицам, от которых тебе на душе становится стыдно, но легко и свободно, когда делишься ими. Ведь доверие для человека очень важно. Так как бы ты ответил на этот вопрос?

Джек грустно улыбнулся и ответил, но не девочке, а своему «второму» Джеку, который тоже внимательно слушал, затаившись и не прерывая тягучих размышлений: «Я не могу сказать ей. Даже если скажу, это все равно будет неполной правдой, а иначе я снова ее расстрою. Но что она хотела от меня услышать, спрашивая такие вещи? Думала, у меня есть верные друзья, в чье число она, несомненно, входит, заботливые родители, а не их жалкое подобие в лице тетки и ее ухажора, просто люди, с которыми можно сесть где-нибудь в глубине вишневого сада и ни о чем не думать? Смотреть на увядающую природу, потягивать горячий кофе со сливками из больших кружек, укрывшись потертым старым пледом, обвести взглядом темно-желтую кайму деревьев и задумчиво обронить: «Знаешь, давно хотел рассказать тебе…» И знать, что эти слова растают бесследно в мягком осеннем воздухе, смешаются с паром от горячих напитков, но останутся у собеседника в памяти, осядут там почти невесомо, и он молча выслушает эту длинную историю жизни. Разве не так все должно быть, Рэйчел? Вот он, казалось бы, идеал, но я давно уже отстал от последнего вагона уходящего поезда…