У меня все совсем по-другому. Я захожу в сад, вижу там знакомые лица и начинаю раскрывать им свою душу с ее страхами и переживаниями, а они не слушают; говорят о погоде, пьют грушевое вино и вдыхают ароматы опавшей листвы, иногда только кивая мне в ответ и вставляя неудачное слово или фразу. И мне ничего не остается, кроме как взять свой стакан и уйти подальше от них. Двигаться вперед, пока не почувствую дикую боль в гудящих ногах, или не исчезнут вдали восторженные голоса и веселый смех — тогда только я смогу поделиться своими секретами. Расскажу что-нибудь этой черной бездне передо мной и, не дожидаясь никакого ответа, поверну обратно, в сад, чтобы вернутся к улыбающимся лицам и на их вопросительный кивок тоже слабо кивнуть тяжелой головой. Вот такая моя реальность, но вряд ли нарисованная девочка сможет сдержать настоящие слезы, если я ей все расскажу».

— Таких людей не существует, — все же ответил Дауни, ожидая, что именно сейчас Рэй закатит истерику насчет дружбы или будет разглагольствовать о доверии. Но, к его удивлению, девочка только глубоко вздохнула, словно в ее лице вздрогнул весь этот уставший от бесконечных осенних дождей лес:

— Ты в этом уверен? А как же образы внутри тебя? Разве с ними нельзя поделиться чем-то особенным? Это ведь те же самые люди, просто дополненные тобой — такие, какими ты видишь их или хочешь видеть.

— Возможно, ты права, рыжик. Впервые за все время нашего знакомства.

— А мой прототип расхаживает по темным коридорам твоего разума? — чуть более оживленно спросила Рэй, и на ее некогда серьезном лице снова расцвела детская веселая улыбка.

— Да, разумеется. Этот надоедливый маленький рыжеволосый дьявол идет впереди всех других и освещает длинный тоннель искрящимся факелом, а его глаза светятся даже ярче этого огня, заполняя стены мягким живительным светом. И сколько бы я не пытался выгнать его прочь, навсегда извлечь из головы — он всегда возвращается, несмотря на мои многочисленные угрозы и отчаянные просьбы.

Как и ожидалось, Робертсон взорвалась заразительным смехом, и невольно Джек напустил на себя счастливое подобие улыбки. Его изнутри переполнял какой-то бесконечный восторг и желание действовать, творить, воплотить в жизнь все свои самые дальние замыслы и идеи, только бы не обращаться к пустому безделью.

И сейчас, сидя на проросшем бурым мхом пне, слушая этот звон любимого голоса, то, как он раздается на весь лес между тонких стволов деревьев, теряется в них и вихрем возносится в серое небо, чтобы бесследно там исчезнуть — парень подумал, что давно не чувствовал себя так хорошо. Сознание переполняли сотни всевозможных эмоций, порой даже таких, которым он не в состоянии был дать название; они птицами бились в его голове до легкой приятной боли, но объяснить хоть одну было почти невозможно, да и не требовалось вовсе. Дауни просто смотрел на ковер опадшей листвы, дышал ранее отвратительным воздухом и думал про себя: «Почему каждый день и каждое мгновение не могут быть такими? Разве есть смысл в том, чтобы терять и страдать, проживая обыкновенные серые будни, чтобы потом удивиться даже самому простому иссохшему листу или тишине лесной поляны? Видимо, все же есть…»