— Ты ведь считаешь меня пустышкой? Да, так и есть. Для тебя я очередная подстилка. Я уже забыла, где настоящая Слэйн Хэйс, — она говорила с придыханием, будто хотела выплеснуть накопившуюся за годы боль, отпустить и не держать гнилой груз в себе. А я не желал слушать ее исповедь, чувствуя, что слова затронут и вызовут ненужные мысли. — В этом мире все играют роли, носят маски, иногда они так прирастают, что при всем желание уже не сможешь избавиться, разве что вместе с окровавленной кожей. Когда смотрю в зеркало, отражение искажается, и я думаю, какой я была раньше? Это больно… Больно, когда считаешь себя пустышкой и привыкаешь к роли. Больно, когда теряешь вкус к жизни.

— Мило, но меня не трогают такие глубокие речи, — безэмоционально произнес ледяным тоном, затушил сигарету и прошел мимо.

— Оззи, — тихо позвала Слэйн, и я замер. — Я не могу кричать и ничего не чувствую, потому что с четырнадцати лет меня насиловал отчим.

Я оторопело развернулся, упираясь взглядом в ее затылок, а на лбу и переносице пролегли складки.

— Он был обычным педофилом, которому нравились маленькие непорочные девочки. Мать скончалась, и он показал свое истинное лицо. Я всегда знала, что он странный. Его взгляды, мимика пугали, но тогда я была глупой и не понимала элементарных вещей, а мать… Она не замечала, что жила в клетке с монстром, отдавая свое дитя ему на растерзание.

Ее плечи дрожали, а голос становился все тише, пробирая нутро до мурашек от услышанного. Наверное, по красивому лицу Слэйн катились слезы, которые я не хотел видеть. Потому что уже ощущал, как во мне просыпается жалость.

— Помню, после похорон мамы он зашел в мою комнату и сказал, не хочу ли я поиграть с ним? Я покачала головой, но такой ответ его не устроил. Он ведь хотел поиграть с малышкой Слэйн. Он хотел порвать ее розовое платьице и белые трусики, увидеть слезы, услышать детский крик. Знаешь, что чувствуют насильники, когда смотрят на мучения? Чем громче кричишь, тем больше он наслаждается страданиями.

«Замолчи. Замолчи. Замолчи», — твердил я, когда тело уже нехило потряхивало от ужаса. Я не любил ее… Я тоже просто имел ее без ласки, нежности и ответных чувств. Я монстр? Кого она видела перед собой, когда я входил в нее? Отчима?

— Для него это была любимая мелодия — слушать детские крики. «Не надо», «Хватит», «Я не хочу», «Перестань». Но больше всего ему нравилось слово «Пожалуйста». Я говорила… — я сглотнул и прикрыл глаза, чувствуя, как поднимается отвращение. — Я говорила… — Слэйн всхлипнула, и я сделал несколько шагов, но остановился, сдерживая порыв и сжимая кулаки. — «Пожалуйста, папочка, не делай мне больно». Таким тоненьким жалобным голоском, который доводил его до экстаза. Потом наступила тишина. Он не любил тишину. Он говорил «Кричи, кричи, Слэйн»…