И снова плачу, переместив руку на лоб.

– Я сейчас, – быстро говорит Том и отходит.

Я переворачиваюсь на бок, утыкаясь носом в простыни и глуша ими рыдания. Он так сильно испугался из-за меня… Что я за чудовище? Зачем я так себя веду, зачем так с ним поступаю?

– Эй, – Том возвращает меня обратно на спину, – я сейчас все перевяжу, постараюсь как можно аккуратнее…

– Мне так больно, – выдыхаю я, – пожалуйста, сделай что-нибудь!

– Я не могу ничего больше, милая, это все.

Я сжимаю зубы, через силу киваю и говорю:

– Ладно. Ладно, да, я понимаю.

Том возится с моими ногами, а я беззвучно плачу. Больно. Больно и невыносимо стыдно. Когда он заканчивает, мокрым ватным диском протирает мне лицо и руки. Потом касается щеки и говорит:

– Терпи, Белинда, слышишь? Врачи сейчас приедут, они тебе помогут, и все будет хорошо. Только не отключайся, ты поняла?

Я киваю. Том запускает руки мне под спину и прижимает к груди. Я бессильно опускаю ладони ему на плечи.

– Черт, прости меня… прости меня, прости, – шепчет мне на ухо, – это я виноват, я.

– Ты не виноват, – тихо отвечаю.

– Я должен был помочь тебе иначе. И не стоило тебе грубить…

– Том… – я изо всех сил пытаюсь двигать пересохшими губами, – ты тут ни при чем…

Он горько вздыхает. Гладит меня по подбородку. Касается лба губами и несколько раз говорит, что любит. А в моей душе поселяется отчетливое чувство, что я этого недостойна. Недостойна его любви.

34

34

В комнате полумрак. Единственный источник света – телевизор, на котором крутится детский мультик. Вытянув ноги и подперев щеку кулаком, я безразлично смотрю в экран. Маленькая пучеглазая рыбка на нем говорит: «Привет, я Дори, и у меня проблема с краткосрочной памятью».

Я даже не пыталась включить что-то серьезное, побоявшись наткнуться на триггер. В мультфильме вряд ли кто-то будет пить, или курить, или делать что-то еще, что окунет меня в воспоминания, запустит желание и паническую атаку.