– Ты знаешь, я не буду заставлять тебя делать то, чего ты не хочешь, – говорит он. – Но я прошу тебя подумать об этом, Белинда. Тебе будет очень сложно. Я буду рядом, но по большей части ничем не смогу тебе помочь.

Лечь в рехаб для меня – это признаться самой себе, что я слабая, что не справилась. Признаться себе и всем вокруг в том, что я отброс общества, низшая его прослойка. А еще папа узнает. А я не могу этого допустить.

– Том, я смогу сама, клянусь тебе. Я справлюсь. Мне не нужна реабилитация, правда… прошу, поверь мне, дай последний шанс!

Звучит так, будто я клею свои обещания на сопли, и они вот-вот отвалятся. Думаю, Том тоже понимает, как жалко это звучит. Он тяжело кивает, будто заранее знал мой ответ. Он даже не пытается скрыть, что не верит.

– Хорошо, – коротко говорит.

Я притягиваю к груди диванную подушку и обнимаю ее, пока Том садится на диван рядом. Я чувствую ужасную обиду. Он и правда сказал мне это, и правда поставил ультиматум. Это правильно, и я приняла правила игры, но чувство унижения обжигает легкие.

– Что смотришь? – спрашивает Том, даже не повернувшись ко мне.

– «В поисках Дори», – отвечаю в подушку и нажимаю на пульте «play».

– Я посижу с тобой?

– Конечно, сиди.

Мы почти не шевелимся, не касаемся друг друга. На экране мелькает голубая картинка с веселыми рыбами и красочным подземным миром. Мы сидим и пялимся в телевизор, никак не контактируя друг с другом.

* * *

Через день приходит отец. После трех капельниц мне уже значительно лучше, но я все равно выгляжу как кусок дерьма. Самое стремное, что Том не предупреждает меня об отцовском визите, и я как дура в последний момент шарюсь по гардеробной в поисках одежды, которая скроет мои синяки и увечья.

Надев толстовку и через боль натянув штаны, я в страхе замираю, потому что думаю о предстоящей ссоре. Выдохнув, спускаюсь на первый этаж, в это время Том как раз открывает отцу дверь.

– Привет, пап, – здороваюсь.

Он смотрит на меня, поджав губы, и громко вздыхает. Словно говорит мне: «Я в тебе разочарован, Белинда». Сглатываю, чувствуя, как сердце покалывает. Пытаюсь натянуть рукава толстовки до пальцев, чтобы отец не видел мой тремор. Они с Томом о чем-то тихо переговариваются, а я сжимаюсь в страхе. Вдруг Том ему рассказал?

Отец проходит вглубь гостиной, я неловко следую за ним. Тишина затягивается, и я не выдерживаю:

– Может, тебе чай? Кофе?