Я немного выпрямляюсь, почувствовав облегчение. Смотрю на Тома, на отца, пытаюсь уложить в голове то, что он не против наших отношений.

– И я никогда не пойму, зачем тебе это надо, – обращается он к Тому, – но ладно, я давно уже не понимаю, что у тебя в голове.

Мне становится обидно. Он просто любит меня, вот и все, а любовь никогда не поддается объяснению.

– В общем, мне плевать, что у вас там происходит, но, – папа делает паузу, смотрит на меня, прищурившись, – но ни одна живая душа не должна об этом знать, понятно? Если хоть кто-то узнает, если хоть что-то просочится в интернет, тогда будем решать все по-другому.

Я хмурюсь, возмущаясь:

– И в чем смысл? Какая разница? Все равно рано или поздно все узнают!

– Будем надеяться, что рано или поздно у вас все закончится. Лучше раньше, конечно.

Я задыхаюсь от его слов. Становится так горько и обидно, что я не могу ничего сказать. Такого поворота я совсем не ожидала.

В разговор вмешивается Том, пытаясь успокоить меня:

– Слушай, так надо. По крайней мере пока. Потом мы решим это, но сейчас и правда нужно быть аккуратными.

Закусив губу, я говорю ему взглядом: «От тебя я такого не ожидала».

Отец, поняв это, раздраженно говорит:

– Ты действительно не понимаешь, что будет, если эта тема поднимется? Если общественность узнает, что он спит с малолеткой?

– Я не малолетка!

– Малолетка! Тебе восемнадцать, ему тридцать три. Это ненормально, и люди больше не закрывают на такое глаза. Все, что мы делали пятнадцать лет, пойдет крахом из-за твоей дурацкой прихоти? Нет, Белинда, либо ты играешь по таким правилам, либо вообще не играешь.

Я утыкаюсь взглядом в колени. Да, я понимаю, о чем он говорит. Культура отмены и все такое. Мне хочется закричать, какого черта мы вообще должны думать о том, что скажут люди, но… но в этом смысл их работы. Быть хорошими для тех, кому можно себя продать. Я ненавижу это дерьмо и не понимаю, как можно выбрать такую жизнь, но что я могу, кроме как смириться и принять это?

– Ладно, – говорю отцу, – хорошо. Я все понимаю, понимаю, что это ваша работа. Если так надо, мы будем делать так. Будем осторожными.

Отец расслабляется. Еще какое-то время читает нотации, о чем-то говорит с Томом, а потом уходит, сославшись на занятость. Я чувствую себя ужасно, отец опять ограничил часть моей жизни, и на этот раз я не могу просто взять и убежать. И Том, бессильный перед обстоятельствами, стал для меня открытием.

– Не расстраивайся так сильно, – говорит Том и садится на диван рядом со мной.