Я резко вырвалась, чувствуя, что, кажется, порвала рукав мастерки. Внутри столкнулась с Руни, но не извинилась. Они снова принялись браниться. За столом Герд раскрыл карту города и вырабатывал стратегию действий. Я заперлась в комнате; нужно дождаться глубокой ночи: кончится дождь, тьма завладеет округой, и я сумею возвратиться домой. Я не была намерена участвовать в очередной жесткой операции Герда и всех тех, кто ему беспрекословно подчинялся.

67

67

Но дом не утихнул ни на час, все мучаясь, растягивая и без того бессрочную ночь; и все мои замыслы претерпели крах.

Известный УАЗ сборки двадцатилетней давности прибыл на рассвете. Ожидавшие видеть капитана, все изрядно удивились тому, когда вышла женщина, непривычно грузная в складе своего стана для жителя Белой Земли. Ее прямые белые волосы собраны в тугой низкий хвост; глаза жестоки, темны в своей синеве, нелегки в восприятии; тонкий прямой нос, угловатые губы, сжатые в жесткую линию, напряженность жестов – все кричало о душе воина, закаленного трудностями, перешагнувшего всю силу своего существа и потупившегося всеми идеалами, которые могли бы существовать. Она производила впечатление женщины с силой мужчины.

Приезжая безошибочно подошла прямо к Герду.

– Тата; меня прислал капитан Шиман, – без околичностей приступила она.

– Герд, – наставник сдержанно кивнул.

– Ваши пропуски, – она вручила ему тонкую стопку разнокалиберных бумажек, которые тут же перекочевали в наши руки.

К великому разочарованию, моя ламинированная карточка оказалась меньше прочих. Тата внимательно осмотрела нас, проникая орлиными глазами в каждую клеточку наших промерзших тел. В сравнении с ней мы выглядели неопытными птенцами, которые не только не в силах выжить, но и не способны ходить в принципе. Знаю я, что она думала: мужчины еще куда ни шло, но девушки… Но им было не выбирать, кого посылать на смерть.

– В путь, – только и произнесла она.

Под четким руководством Герда мы наскоро загрузились в салон, избегая горького взгляда Мальвы, молчаливо провожавшей нас с порога. Она не одобряла деятельности Герда, нашего участия, редкими тихими вечерами называла нас детьми, брошенными сиротками; потом вдруг спохватывалась и умолкала в своих нелегких думах. Ее глодала изнутри обязанность Герду кровом и людьми, с которыми она сумела бы разделить свое одиночество. Ведь друг для друга мы не больше, чем чужие люди. Но как она останется одна-оденешенька, в этом пустом, холодном доме?

А машина уже катила по неизвестным Комитету тропам, сквозь леса, забытые трассы… Дикая местность, как обездоленный народ, встречала неприветливо, отстраненно. Изредка попадались деревушки, да и те поросшие разрухой; города миновали из соображений безопасности, и, стало быть, к лучшему, что не видали тех бедствий, что повсеместно охватили нашу страну.