Я направилась в сторону парка – места почти знакомые, в лоне природы выжить куда как проще. Затерявшись среди серых деревьев и изящных лавочек, я присела на бортик небольшого фонтана. Говорят, вода в столице – хуже некуда, хоть плюйся от содержания в ней хлора; а уж подземные источники и того гляди отвратительней. Но я омыла руки и зачерпнула немного жидкости, сделал пару глотков. И впрямь дрянь редкостная. Я кривилась, а прохожие глазели, как на диковинное животное, привезенное из экзотической страны под названием «Рабочие провинции».

Я закрутила волосы и спрятала их под мастерку – незачем становиться опознавательным фонарем.

Попали мы не в самый центр столицы, но весьма близко к нему. Время от времени тут прогуливались мамаши с колясками, гуляки и школьники, но их опасаться было нечего. Побродив по парку добрых два часа, я наткнулась на городские часы, и с ужасом заметила, что день близится к вечеру. Из зданий офисов выходили холеные красавцы и красавицы, одетые в лощеные куртки и пальто, кожаные сапожки и изысканные туфли. Волосы их пылали здоровьем, густые, яркие, блестящие. Многие выглядели весьма экстравагантно в эпатажных нарядах, со странными прическами и большими татуировками. Я удивлялась тому, что эти люди учатся и работают, куда-то ездят, что-то видят. Мы же словно отрезаны от мира, как излишки, как никому ненужная биологическая масса. Быть может, в тех, прошлых жизнях, мы тяжко грешны, и оттого сейчас расплачиваемся за все сполна?

Я бродила по этому странному городу, любовалась старыми зданиями, впечатляющей архитектурой, роскошными многоэтажными жилыми домами, широкими витринами, яркими ресторанами – и думала: почему это должна сделать я? В чем мой собственный прок? Я не Сет с его утраченным горячо любимым прошлым; не Док с убитым будущим; не потерянная Лия… За что мне бороться? Глядя на черноволосого мальчика и белокурую девочку, что резвились у входа в парк, в какую-то мимолетную секунду пришло осознание: это все Герд. В нем крылась вся причина моих стенаний. Он действовал на меня, гипнотизировал, внушал справедливые каноны, которые не под силу исполнить даже Богу на этой проклятой земле. А теперь я должна влиться в Комитет, к своим худшим врагам и взять грех на душу. Сколько мне лет: двадцать или двести? Двухсотлетняя душа, заключенная в двадцатилетнее тело. Как тяжело об этом думать. Как тяжело решиться на этот шаг, переступить собственную неприязнь и гордость. Почему убийство носит статус геройства? Что праведного в этом убийстве? Они такие же люди, как и мы, из той же плоти и крови, но, быть может, куда счастливей, конечно. И что с того? Каждому дано свое счастье.