Я присела на лавку, в упоении наслаждаясь полным одиночеством; все горожане куда-то пропали.

Справедливость… Как много в этом слове противоречия.

Конечно, я все еще могла бороться. Но хотела ли?

На длинном тонком шесте развевался флаг Белой Земли, состоящий из трех полос: красной – как символ пролитой крови Второй мировой войны, желтой – представляющей колосья хлеба, белый – как знак истинной свободы. Ветер колыхал этот кусок ткани, напоминая о том, кто мы есть на самом деле, и зачем пришли на эту землю. Находясь здесь, в прославленной столице, я понимала, что все больше презираю метрополийцев – беспомощных и капризных, – и, самое главное, нашу власть, не знающей закона.

Наш истинный народ – скоро сходящие в могилу старики, загнанные в угол женщины, отчаянные юнцы и слабые девушки, глупые дети, бессильные молодые мужчины – несколько женоподобные в силу воздействия исторических обстоятельств, уже начавших отражаться на целой нации. Где рьяная отвага молодости; где легендарная несломленность людского духа; где сила предков, способная оборонить слабых; где то, что делало нас редкостным населением Белой Земли, о котором слагали песни и воспевали поэмы? Все кануло в безвестное прошлое, от которого совсем скоро не останется даже малой книги, а после смерти поколения – и воспоминаний.

Собирался изрядный ливень, хоть впору бы все еще идти снегу. Эта зима холодная, но почти бесснежная. Как странно, что негласная сила ветра заставляет все живое замереть, уверовать зрителей в самую настоящую смерть, а после – возродиться вновь. Но только в отпущенный срок не каждое дерево очнется; и средь всех своих сородичей, цветущих и прекрасных, оно будет безжизненно и серо, несмотря на свою молодость.

69

69

Прозябая от холода, я старалась не думать о том, что вот-вот лишусь пальцев ног и рук. Такого чудовищного холода зимы наши края еще не знали, но что самое поразительное: на всю округу ни одной снежинки; всюду серость, промозглость, извечный сон, сокрывающий самое прекрасное, но являя лишь беспросветное уныние. Ветер задувал даже под рукава куртки, но я сжималась с каждым разом все больше, грозясь превратиться в сплошной комок. Ныл желудок и раскалывалась голова. Но если упасть здесь, как самый настоящий беженец – смерть покажется спасением в сравнении с теми допросами, которые могу учинить, найдя мое обездоленное тело.

Я смотрела на высокий холеный дом, и гадала: кому могла принадлежать эта квартира? Единственное мое спасение – в этом негласном адресе. Голос того парня из Третьей провинции не покидал голову, и все навязчивей напоминал: улица Тихая, как омут, и три семерки – как Седьмая провинция. Я вспомнила его чуть тронутое солнцем лицо, прищуренные глаза, едва двигающиеся губы – но общий вид вполне дружелюбного молодого человека, подошедшего перекинуться парой слов со своей «коллегой»… Да, все мы крысы, и у каждого свои лазейки. И как бы ты не старался быть честен, на войне у каждого своя правда. Чем плохо быть главой государства? Кто сказал, что управление страной – пусть и небольшой – легкий труд? Но кто сказал, что диктатура – единственный выход? А в чем заключается правление, как ни во власти и деньгах? покажите мне хотя бы одного правителя, не упивающегося собственной славой и мировой значимостью. И каждая из сторон стремиться ко мнимой справедливости, которая в его глазах есть провидение Господне – и ничто иное. И кто же прав?