Я лежала и смотрела в высокие потолки – простые, но не лишенные изыска, как и любая деталь в этом огромном подземном жилище. Как это ему подходит: цивилизация, холеность, комфорт. Не слишком ли дешево он продал собственную свободу во имя всех этих благ? Смогла бы я отдаться логову шакалов и стать одной из них?

Еще ближе оказалось время операции. Следовало подготовиться, надеть форму, познакомиться с оружием. Сегодня все кончится. Сегодня я увижу Кару. Возможно, мы даже вернемся вместе домой. Только где-то в самой глубине души что-то отвратительно поскрипывало, как тянут когти о стекло, настаивая на чем-то скверном. Гоните прочь подобные мысли! Им не место там, где нужна уверенность. Пусть грех двух отъявленных голов ляжет на мою душу – только бы это знаменовало конец всем мучениям.

82

82

Спустя несколько часов я отыскала Эйфа в его комнате. Он работал за компьютером, рассматривал мудреные схемы, разговаривал с кем-то по телефону, отдавал распоряжения и печатал документы. Каким образом ему удается просиживать здесь, учитывая, что каждого комитетника должны были призвать к службе, принимая во внимание смуту, царившую повсеместно?..

Он улыбнулся, глядя на мою заправскую форму и растрепанные волосы – не в пример тому облику, что украшало тело накануне.

– Ксан сейчас доставит оружие.

– Что защищаешь ты?

– Что? – он отвлекся от стопки документов и развернулся на стуле.

– Вчера ты сказал, каждый защищает то, что ему дорого.

Он растерялся, уж ожидая чего угодно, только не этого. Да, вопросы в лоб я умела ставить. Впервые очутившись в его комнате, медленно прошлась вдоль стен, рассматривая мелкие детали интерьера – простые напоминания о том, что он такой же человек, с такими же глубоко сокрытыми слабостями и стремлениями, а не бездушная машина правительства. Комната, пусть и полна деталей, присущих ему одному, – но вовсе не его собственная – предоставлена Комитетом, как и квартира. Я вдруг подумала о том, как мы в этом схожи: оба обездоленны, лишены родительского плеча, оба приспосабливаемся к обстоятельствам, и оба всюду чужие, как волки, коим нет места ни в этом городе, ни в целом свете.

На стене висела скудная вариация фотографий; часто на них мелькало лицо одного молодого человека – парой лет моложе самого капитана, но чем-то напоминавшим его самого: той же формы нос, те же обворожительные ямочки на щеках, та же добрая улыбка – только глаза и волосы темные. На самом дальнем снимке с ними сидели старики, и в их глубоких морщинах я узрела родителей. Так, значит, у него есть семья; не воспоминания, не россказни, не пустые представления – живая семья. Старики – простые работяги, прошедшие огонь и воду, знававшие Время Перемен таким, какое воспринимали и с чем жили сами, не понаслышке. Отец семейства – сгорбленный, худощавый старик, мать – умудренная женщина с повязанной красным платком головой… Я всматривалась в нее слишком долго, пока не поняла: где-то уже видела. И мозг пытался высвободить картины прошлого и навести на портрет, чтобы облачить его в реальность. Красный платок… Он цеплялся в сознании, точно новящева идея. Да, это была женщина-предсказательница, чей дом располагался немногим дальше того, где два года растила меня тетка. Сомнений быть не могло: это та самая старуха, чье имя произносили со смехом, кого презирали и над кем потешались детишки, а взрослые только сочувственно мотали из стороны в сторону головами. Сошедшая с ума бедная старуха, глазевшая на меня каждый раз, как я проходила мимо той скамьи у ее дома, где она любила сидеть сутки напролет. И этот ее красный платок…