Проснулась.

В мягкой, прохладной тьме, щеки касается стена. Я в углу. Меня трясет. Холодный пот пробил каждую клетку тела. Я вся сжата в комок, – нет сил расправить плечи, встать, пройти к постели. Как я тут очутилась? Ведь отчетливо помню, как цинковая голова касалась не в меру мягкой подушки…

Нещадно распахнулась дверь, впуская в комнату широкий луч слабого света. Мы глубоко под землей, никто не станет тревожить наших страхов. Это Эйф. Он не включал лампы, только собственные глаза сверкают во тьме. Какой же он сейчас земной, пусть и в рубашке и брюках, которые до сих пор не сменил. Пытался ли он вообще отдыхать? Он устал, и эта очевидная изможденность читается во всем его лице, нарочито расслабленных движениях.

Беспокойно колотится сердце, и меня все еще трясет. Дергаются руки, ноги, пальцы, плечи. Я вся – сплошной нерв. Не могу с этим справиться. У меня просто нет сил.

Мы смотрим друг на друга, и я чувствую, что он единственный, кто меня понимает. Он капитан, он комитетник, злейший мой враг и тот, кого я, по неясным причинам, буду ненавидеть всю жизнь, – но он единственный, кто не смотрит на меня свысока, кто, кажется, разделяет каждое мое слово, тот, в чьем взгляде есть тот луч заботы, подобный тому, что он только что впустил в комнату. Я смотрю на него, и осознаю, какое испытываю безразличие к собственному положению, измучившим душу страхам, тому, что он видит меня такой – пугливой, слабой, беспомощной. Стыдно ли? Без сомнения. Я закрываю глаза и отворачиваю голову к стене. Беззвучно пожирали слезы.

Слышу его шаги, он проходит сквозь комнату, садится рядом – плечо к плечу – громко выдыхает, откидывая голову. Зудят глаза, и пелена слез все еще застилает видимость. Ломит все тело. Начинаю осознавать, что во сне больно ударилась о стену, не то сорвавшись с места, не то падая, не то ища то, чего у меня никогда не было. До чего ж паршиво!

– Уходи, – прохрипела.

– Ты не обязана проходить через это в одиночку.

– А ты не обязан быть мне психологом, – я сглотнула ком слез.

Я чувствовала на себе его взгляд, некий внутренний его призыв стать тем, кто способен помочь. Почему он так добр? Почему я не могу потупиться призрачной гордостью и просто принять это тепло? Ведь оно так мне необходимо, так жизненно необходимо… Все мы в конечном итоге осознаем себя людьми – столь простыми, будто Господь никогда и не создавал великих.

Слишком долго мы просидели в молчании. Минуты – или часы – кто их разберет? – отсчитывали свои круги, приближая нас к страшащей развязке. Он откинул голову, ни на секунду не сомкнув глаз, и умиротворенно дышал. От рубашки все еще исходил аромат одеколона, будоражащего мое восприятие окружающего. Больше не уснуть – все, что возможно, это закрыть глаза, прижаться лицом к стене, обхватив себя слабыми руками, и знать, что рядом сидит кто-то живой. Кто-то сильнее тебя. Быть может, на самом деле, только этого и достаточно?