– Я вчера выпил полтора бокала вина, а в таких случаях я много чего вижу, чего не видят остальные.

– Что, например?

– То, что ты пытаешься меня отвлечь, я вижу и на трезвую голову.

У меня возникает мысль, что раз Седрик ехал за мной, то тоже просидел в машине несколько часов и, скорее всего, ничего не ел и не пил, как и я. Может, его тоже тошнит? Я молча протягиваю ему свой остывший кофе, но он отказывается.

– В любом случае у нас было озарение, – заявляет он и вновь делает паузу.

Мне снова приходится переспрашивать.

– Какое? И у кого «у нас»?

– У меня и вина. А озарение заключалось вот в чем. Если ты со своим острым как бритва восприятием и талантом по-настоящему видеть людей не замечаешь, что мы все потеряны – если ты из-за этого не отчаиваешься, – значит, либо это неправда…

– Либо?

– Либо ты умеешь отключать это и видеть только ту сторону мира, которая примыкает к тебе и с которой почему-то все абсолютно нормально. И частью которой являюсь и я.

– А потом ты меня разбудил? – Я заставляю себя улыбнуться, но теплое и приятное чувство, появившееся в животе, настоящее.

– Нет, сначала я увидел, как отступает гроза. Наблюдал за ней – как за далекой зарницей и громом, который раздавался едва слышно где-то за горами. И сказал: «Не сегодня». Может, в другой раз, конечно, но не сегодня. А потом разбудил тебя. Насколько это было возможно. И ни о чем не жалею.

Я тоже. Заниматься любовью в полусне, молча и медленно, – это как один сон на двоих. Контуры тел расплываются, линии перетекают одна в другую, как будто вы становитесь одним существом. Существом, которому не знакомы недоверие и стыд; которое чувствует себя хорошо и правильно и способно глубоко, с наслаждением и безо всяких забот погрузиться в безграничное доверие.

Быть не может, что с того момента прошло меньше двадцати четырех часов.

– Вот так, – серьезно произносит Седрик и немного отодвигается, чтобы лучше меня видеть. Одна нога вытянута, вторая согнута, и он смотрит на меня так, словно сейчас разговор коснется самой сути. – Я не хочу диктовать тебе, что делать или чего не делать, потому что это ты должна – и можешь – решать сама. Если ты уйдешь, если больше не захочешь меня видеть – ладно. Я не понимаю причину, но моя непонятливость – не твоя вина. Единственное, в чем я сейчас уверен: я люблю находиться рядом с тобой. На самом деле я собирался сказать, что люблю тебя, но этого совсем недостаточно. Это не заканчивается на тебе, оно исходит от тебя, как жар от костра, и я люблю, когда этот жар поглощает меня, и я… твою мать. Пожалуйста, не плачь, иначе…