Я не плачу, я реву. Меня трясет, и из-за рыданий едва удается вдохнуть.

– Иначе я все-таки стану козлом и не позволю тебе уйти, даже если ты захочешь.

Обхватив руками ноги, я утыкаюсь лбом в колени. Седрик приближается ко мне так медленно и осторожно, что кажется, будто хватит одной мысли, чтобы его оттолкнуть. Но ведь я не хочу его отталкивать. И я…

– Я вовсе не хочу уходить, – шепчу я. – Но не могу по-другому.

– Почему? – Теперь его правая рука лежит у меня на спине, и он притягивает меня к себе, так что левым плечом я прислоняюсь к нему. Я так устала, что со следующим глубоким вздохом моя голова сама по себе опускается ему на грудь, лицо утыкается в его футболку, нос – в его запах, а сердце – в его ладони.

– Что я сделал не так? – спрашивает он мне в волосы, и у меня вырывается горький смех, поскольку он до сих пор считает, что проблема в нем. Он всегда так думает и пишет это почти в каждой своей песне.

– Почему ты думаешь, что дело в тебе?

– Я слон, – отвечает Седрик. – Они настоящие неженки, боятся мышей, а сами вытаптывают все у себя под ногами.

– Это не так.

– Люк всегда так говорил. Не хочу тебя обидеть, но он знал меня гораздо дольше, чем ты. Значит, доля правды в его словах должна быть.

Становится холодно, ветер треплет наши волосы. Тем не менее в эту секунду мне ничего не хочется сильнее, чем закрыть глаза и уснуть. В полной безопасности, зная, что меня обнимает Седрик. И отпустит, если я его об этом попрошу.

– Хорошо, слон, – бормочу я. – Но дело во мне. Все это началось, когда моя мама развелась с отцом и вернулась в Бразилию.

– Все это?

– Воровство. – Я выговариваю слово с таким же отвращением, какое оно несет в себе. – То, что я начала желать вещи, которые не могу получить. И просто брать их.

– Клептомания, – спокойно заявляет Седрик. Как будто за этим ничего не скрывается и нечего бояться.

– Да. Но в прошлом году я поговорила с мамой, и мы помирились. Я поняла, почему она уехала. Я разобралась с этим, приняла и отметила галочкой. С чего вдруг сейчас рецидив? Почему стало хуже? Я ведь больше никогда не смогу себе доверять.

– Знаю, – просто отзывается Седрик. Никаких подбадриваний, никакого «Все будет хорошо», никаких новых намеков на продолжение психотерапии.

– Почему сейчас, когда я была счастлива?

– Не знаю.

– Почему у меня такое ощущение, словно я проваливаюсь в жутко глубокую яму, бездонную, в никуда?..