– Хотя бы подействовало?

– Что подействовало? – Побег? Нет, не подействовало! Это мучительно и больно, но… Черт, а что мне еще делать?

– Море. Тебе оно показало, что тебе нужно?

У меня пропадает дар речи, и рыдания, которые я так старательно скрывала, наконец вырываются из горла. Я реву в рукав его джинсовой куртки.

Он меня нашел. Понял крошечный намек, который я невольно передала через Сойера. И при этом сама тогда еще точно не знала, куда поеду.

Когда прежде у меня возникало ощущение, что кто-то видит меня насквозь, так хорошо знает – до глубины души?

И почему именно сейчас? Сейчас, когда я ни в коем случае не желаю выводить из тени то, что творится в этой душе? Там жутко. Опасно и полно камней, на которых можно упасть.

Все это должно оставаться в темноте, чтобы никто не увидел. Особенно он. Для него это губительно.

– Вчера вечером, – произносит Седрик немного хрипло, почти в нос, как будто тоже борется со слезами. – Я подумал, что снова начнется.

Удивленная, я бросаю на него взгляд, однако его глаза по-прежнему обращены к морю, где в сумерках вдоль горизонта плывет несколько кораблей с включенными огнями.

– Весь день у меня в ушах P!nk пела песню старому президенту. Я люблю эту песню, но от нее мне всегда хочется кричать, чтобы не разрыдаться. И хотя мне очень жаль P!nk, она всегда сопровождает фазы, в которые мне кажется, что человечество в полной заднице и давно облажалось. Как глупое животное, которое выбежало на автотрассу, из-за собственной глупости угодило под колеса, а теперь отказывается понимать, что умирает. И продолжает дергаться. Человечеству очень много лет, поэтому дергается оно долго. И глупости у него очень много, в результате чего оно этого даже не замечает.

Я постепенно начинаю понимать, зачем нам зонт, который он нарисовал на песке.

– Так что я был почти уверен, – продолжает Седрик, – что опять собирается гроза.

– И что ты сделал? – тихо спрашиваю я, потому что он не рассказывает дальше.

– Повернулся на бок. А там лежала ты.

Да. Там лежала я. И ты еще не имел ни малейшего понятия, что случится. Верил во вранье, будто я нормальная, здоровая и честная. И хорошо на тебя влияю.

– Я смотрел на тебя. На ресницы на твоих щеках, движения глаз под закрытыми веками и этот намек на улыбку у тебя на губах. И на невероятно острое восприятие, которым ты обладаешь.

– Его же невозможно увидеть, – натянуто отвечаю я, хотя на самом деле больше всего мне хочется попросить его перестать говорить обо мне такие вещи.