К моему горлу подкатил комок слез, пока Уорик отрывистым голосом один за другим приводил свои жестокие доводы, словно вгонял гвозди в гроб моих похороненных надежд и мечтаний. Некоторое время я стояла молча, по-прежнему держа графа за руки, пока все кусочки головоломки не встали на свои места, после чего стало очевидно, что, благодаря этому закону, искусно составленному мстительным Глостером, я не смогу выйти замуж за сколько-нибудь амбициозного человека. В документе никаких конкретных имен, конечно, не называлось, однако цель его была видна столь же отчетливо, как и подписи, которые под ним стояли. Мое сердце обливалось кровью, когда я думала о безжалостной неотвратимости прозвучавшего в словах Уорика предупреждения:

Для любого женитьба на вас будет означать самоубийство с точки зрения политической карьеры и положения в светском обществе.

Значит, это конец, не так ли? Станет ли Эдмунд Бофорт кидаться в омут с головой, рискуя потерять все политические и социальные привилегии? Откажется ли ради меня от своих амбиций?

Гордо подняв голову и выставив подбородок вперед с твердым намерением не показывать, что я раздавлена тяжестью услышанного, я посмотрела туда, где видела Эдмунда в последний раз. Он был на прежнем месте, в окружении людей, правивших этим королевством от имени моего сына, как когда-то епископ Генрих, – Глостера, Хангерфорда, Уэстморленда, Эксетера, архиепископа Чичеле.

Эдмунд знал, кто может поспособствовать его успеху; знала это и я, рассматривая тщательно подобранную августейшую компанию. Бофорты были политическими хищниками, и продвижение наверх превалировало у них над иными интересами. Если прежде в моем мозгу еще теплилась глупая надежда, то увидев Эдмунда в этом обществе, я убедилась, что предостережения Уорика справедливы.

– Будет лучше, если вы не станете к нему приближаться, – осторожно предупредил меня граф.

– Да, я понимаю. Прекрасно понимаю. – Я взглянула ему в лицо. – Как он может быть таким жестоким?

– Так он ничего вам не сказал?

Я лишь покачала головой; меня отвергли, и из-за осознания этого мне трудно было говорить.

– Мне очень жаль вас. Дело в том, что Эдмунд Бофорт видит в этом не жестокость, а политическую необходимость. Чисто прагматическое решение. И так считают все Бофорты. Их с колыбели воспитывали в этом духе.

– Даже если ценой всему – мое разбитое сердце?

– Даже так.

– Он написал мне, что будет верен нашей любви…