Алиса засопела и утерла слезы.

– А что будет, если Глостер настоит на том, чтобы вы прогнали его со службы?

Ответ был рядом, прямо передо мной. Я никогда ни за что не боролась, но ради человека, которого люблю, буду сражаться за свои права. Я чувствовала в себе небывалый прилив энергии; ничего подобного я прежде не испытывала. И в этой решающей битве я не позволю, чтобы кто-то диктовал мне свою волю или как-то мной манипулировал.

– Я не уволю его, – тихо сказала я и сама удивилась гордости, прозвучавшей в моем голосе. – Он исключительный человек. И я его не предам. Я вдовствующая королева. Королева-мать. Как может Глостер заставить меня выгнать слугу из моего окружения? Я не уволю его. Я не смогу без него жить.

Алиса сначала нахмурилась, но затем слабо улыбнулась сквозь вновь выступившие слезы:

– Будь я снова молодой и незамужней, я поступила бы так же.

Мы ни разу не упомянули вслух его имени, но оно бережно хранилось в моем сердце, словно благословение свыше.

Когда я вновь осталась одна, в моей голове все еще звучали слова Алисы: Я не вижу счастливого исхода. К несчастью, по своей природе я тоже не была оптимисткой.

Я ношу ваше дитя.

Представив себе, как я говорю это Оуэну, я совсем упала духом.

– Так что же нам делать? – Я снова задала этот вопрос Алисе перед самым ее уходом, но она в ответ лишь беспомощно развела руками:

– Не знаю. Мне нечего вам посоветовать.

Связь со слугой из собственной свиты. С человеком безродным, без доходов, без положения в обществе…

От мрачных предчувствий у меня пересохло в горле, но я встала, надела свое любимое платье из изумрудного бархата, отделанное золотым шнуром и мехом горностая, и поручила Томасу организовать мне встречу с Оуэном в зале для аудиенций, где прозвучало наше первое пылкое признание в том, что мы значим друг для друга.

Вместе с Гилье, сопровождавшей меня для приличия, я пришла туда раньше Оуэна и, чувствуя на себе пристальные недобрые взгляды вышитых на гобеленах фигур, села на одну из скамей, которые обычно занимали просители, явившиеся хлопотать о королевском заступничестве. Когда он вошел, я встала и подала Гилье знак отойти в дальний конец комнаты, к живописному изображению раскидистого лиственного леса. Но даже если бы она что-нибудь услышала, это не имело бы особого значения: она в любом случае очень скоро обо всем узнает.

Я подумала, что Оуэн выглядит, пожалуй, слишком строго: одет официально и богато, наряд дополнен внушительной золотой цепью дворцового распорядителя, поскольку ожидалось, что сегодня Юный Генрих будет обедать вместе со мной. Но когда мой возлюбленный выпрямился, после того как по обыкновению учтиво поклонился, и посмотрел на меня, суровая линия его губ смягчилась. Я сдержалась и не выплеснула на него свои новости, чувствуя, как в волнении тревожно стучится мое сердце о ребра. Что он мне скажет? Что на его месте сказал бы любой другой мужчина, выслушав столь неловкое признание? Моя внутренняя уверенность грозила вот-вот испариться.