– Соблаговолите ли дать разрешение подавать на стол, миледи?
– Да, – кивнула я.
Я опустилась снова в кресло; лицо мое горело.
А что же Оуэн? Он продолжал руководить слугами, разносившими блюда с мясом и хлебом, как будто все было как обычно и ничего особенного не произошло. Я не могла припомнить более молчаливой трапезы, во время которой Оуэн, ставший моим мужем менее суток назад, все время простоял за спинкой моего кресла.
Никогда еще слуги не двигались с такой скоростью. Никогда еще нас не обслуживали так быстро. Никогда еще хлеб и эль не поглощались с таким аппетитом. Обычной болтовни почти не было, а если кто-то и говорил, то осторожным шепотом. Любопытные переводили взгляды с меня на Оуэна и обратно. Я пыталась поддерживать светскую беседу с Беатрис и отцом Бенедиктом, но потом не могла бы вспомнить, о чем именно мы говорили.
Когда напряженная атмосфера стала для меня невыносимой, я просто поднялась и без всяких извинений вышла из зала. А Оуэн остался – проследить за тем, чтобы остатки еды были розданы беднякам.
Я ожидала мужа в своей комнате, зная, что он обязательно придет. А если бы он не пришел, я бы за ним послала. Все шло не так, как должно было бы. Когда Оуэн тихо открыл мою дверь, я была уже в ярости.
– Как вы могли так со мной поступить? – бросила я, едва он успел закрыть дверь за поспешно удалившейся Гилье.
Я редко распалялась так сильно, но столь открытое противостояние в присутствии посторонних шокировало меня, а его несгибаемая бескомпромиссность вызвала приступ несвойственной мне злости. Я не допущу ни его, ни своего унижения. Я не потерплю этого! Как он мог сделать меня предметом всеобщего любопытства, когда мы с ним впервые должны были сидеть за столом вместе?
– Как вы посмели представить наш брак в подобном свете? – требовательным тоном спросила я.
Оуэн остановился у выхода, скрестив руки на груди; в его позе не было и намека на подобострастность слуги. Я же тем временем продолжала обличительную речь, пропитанную праведным гневом.
– Вам что, нечего мне сказать? – возмутилась я, с удивлением заметив, что мои руки сжаты в кулаки. И сжала их еще сильнее. – Час назад вы за словом в карман не лезли. И теперь о случившемся будут болтать все без исключения, отсюда до Вестминстера и даже дальше.
Оуэн медленно пересек комнату, не сводя глаз с моего лица.
– Это что, наша первая ссора,
Впрочем, в его взгляде не было даже намека на мягкость.
– Да! И не называйте меня так! Особенно на публике.
– А как же мне вас называть? Что это должно быть за обращение?