Она работала над эскизом около получаса. Ход времени я отмерял по солнечному жару, льющемуся на меня, – сперва на лоб, а потом все ниже и ниже, пока не спустился на грудь. Я курил одну за другой, стараясь выдыхать не в сторону дома.

Изредка Анна что-то еле слышно шептала, но в основном работала молча. Временами я поворачивался к ней и наблюдал, как она бросает яростные взгляды на холст и иногда поднимает глаза на меня. В голову даже закралась мысль, что ее пристальные взгляды вполне могли изменить меня до неузнаваемости.

– Мне вообще-то в понедельник на работу, – заметил я, сунув руку в карман за сигаретами и вытащив очередную зубами, как и в прошлый раз. – Скажи, мы управимся?

Анна не сводила глаз с холста.

– Заткнись!

Закончив с эскизом, она заткнула карандаш за ухо и достала палитру из-под лестницы. Потом встала у столика, окинула взглядом тюбики и баночки с краской, выставленные на нем, и по очереди выдавила выбранные цвета на палитру.

– А сколько стоит один тюбик? – спросил я, кивнув на столик.

– Скажем так: я очень внимательно выбираю, что рисовать.

– Может, я тебе заплачу? Разве не так обычно поступают?

– Ну да, проституция недаром древнейшая из профессий.

Я смущенно хохотнул:

– Нет же, я просто хотел стать меценатом. Твоим. Как Медичи.

Она удивленно посмотрела на меня:

– А я и не знала, что ты знаток истории искусств, Николас Мендоса.

Я покраснел и переменил положение, надеясь этим отвлечь ее внимание.

– Я, знаешь ли, человек многосторонний.

– О, уж это я заметила. – Анна взяла мастихин и стала смешивать цвета.

– Но справедливости ради стоит, пожалуй, признаться, что я смотрел трехминутное видео о живописи эпохи Возрождения. И это единственное, что я запомнил.

Она снова вернулась к холсту.

– Что ж, в следующий раз тебе это очень пригодится на званом обеде – или когда ты захочешь подцепить дамочку. Мы падки на такую ерунду.