– О, дорогой мой, это еще только начало, – рассмеявшись, ответила она.

Я натянул футболку и подошел к ней, чтобы посмотреть, что получилось. И сразу понял, что она имела в виду. На холсте карандашом был нарисован я на фоне двери, а тень рассекала мое тело надвое. Верхнюю его часть Анна закрасила розовым, но добавила рельефности и тонких красных линий, так что казалось, что кожа у меня и вовсе прозрачная. А еще она изобразила двор, окруженный кирпичными стенами соседних домов, смыкавшимися кверху, и ветви японского дерева, тянущиеся ввысь. Неба почти не видно – не считая зазубренной звезды, сложенной из просветов между домами. Она венчала рисунок. Я поднял взгляд от холста и обнаружил, что с той точки, где мы стоим, все именно так и выглядит. Разве что Анна нарисовала небо красным. Кроваво-красным.

– Красить придется в несколько слоев, – сказала Анна, кивнув на картину. – У масла пигмент более стойкий, чем у акрила. Видишь, какой насыщенный цвет? Он держится дольше и потому стоит дороже, но приходится дожидаться, пока он высохнет, прежде чем нанести новый слой. А на это нужно время.

Я ничего не ответил. Я скользил взглядом по холсту, охватывая каждый дюйм, выискивая намеки, складывая их воедино, высматривая смысл за каждым штрихом. Анна изобразила мою кожу почти прозрачной, но, глядя на ее рисунок, можно было многое рассмотреть в ней самой.

Я будто впервые ее увидел.

– Не молчи, – попросила она, закусив кончик ногтя. – Скажи, что получилось кошмарно. Скажи, что тебе нравится. Скажи хоть что-нибудь.

– Кошмарно? – Я повернулся к ней. – Скажешь тоже! Да я в жизни не встречал таких людей, как ты!

Анна улыбнулась с облегчением. Пока я говорил, она крутила в пальцах длинный локон, но выпустила его, стоило мне только закончить.

– На доработку уйдет около месяца, – прикинула она.

– Позировать больше не нужно?

– Нет, справлюсь и так, – сказала она. – По памяти.

Я вытер липкие пальцы о футболку и снова вспомнил о собственной наготе.

– А тебе никогда не хотелось сбежать от всего? – спросил я. – Хотя бы на миг.

На ее губах заиграла полуулыбка, а на щеках проступил румянец того же оттенка, что моя кожа на холсте.

– А мы ведь так и не съездили в Венецию, – сказала она.

* * *

… От: Анны Кому: Нику Тема: Ты спрашивал меня о семье. Когда я решила уйти, я собрала чемодан, оставила Джо у подруги и отправилась к родителям. Я хотела, чтобы они все поняли. Хотела донести, что не могу больше жить в той клетке, в которую они посадили меня, когда в двенадцать лет позволили пообещать, что я посвящу жизнь общине. Я им сказала: «Это моя жизнь. И, насколько мне известно, другой у меня не будет». – «Ты принесла клятву, – возразил отец, – и должна ее исполнить». – «А если я во все это не верю, клятва тоже считается нерушимой? – уточнила я. – И неужели я должна соблюдать брачную клятву перед мужчиной, которого, считай, больше нет – до того он изменился?» – «Не перед мужчиной, а перед Богом, – сказал отец. – Ты должна сдержать клятву перед Богом». Как жаль, что я не верю. Все было бы куда проще, если бы я верила. Неужели Бог хочет, чтобы я лгала? Чтобы прославляла его устами, погибая внутри? Неужели родители предпочли бы, чтобы я поступила бесчестно, лишь бы только не позорила их? Я ушла и оставила их. Отца – у окна, с заложенными за спину руками, а мать – на лестнице, в слезах, – и захлопнула дверь. То, что я сделала, карается полным разрывом отношений. Отныне им запрещено даже здороваться со мной на улице. Я уже пыталась от всего этого убежать, но он не смог этого вынести. Смог бы ты – не знаю. И начинаю все заново.