Я рассмеялся. Анна начала наносить краску, ритмично царапая по холсту мастихином.

– Ты – первый мужчина, которого я рисую, – через минуту призналась она, не отводя глаз от работы. – Не считая двух престарелых натурщиков в художественной школе, конечно. Но ты первый, кого я знаю.

Мимо меня пробежал муравей – черная точка на садовой плитке. Я наблюдал, как он бежит сперва в одну сторону, потом в другую, добирается до края плиты, замирает в нерешительности, а затем ускользает в темную щель между плитами.

– А почему я? – спросил я.

Анна отступила на шаг от мольберта, склонила голову набок, посмотрела на свой рисунок, на меня, а потом вновь на холст.

– А почему мы с тобой вот уже двадцать лет живем вот так?

– Как?

– Не пытаясь друг за друга ухватиться.

Я зажмурился от яркого солнца.

– Мы с тобой существуем вне граней и условностей.

– Я недавно перечитывала свой старый дневник, – сказала Анна, взяв кисть. – Я давно их веду – исписываю время от времени несколько страниц заметками о моей жизни и о том, что происходит. О том, что не хочется забывать.

– Надеюсь, уж я-то там часто упоминаюсь, – заметил я, не открывая глаз.

Когда через мгновение я все-таки их открыл, то поймал на себе взгляд Анны.

– Ты там вообще не упоминаешься, – сказала она.

– Какая прелесть, – отозвался я и пригладил волоски на предплечье.

– По-твоему, это значит, что мне все равно? – с улыбкой спросила она. – Ты был слишком важен, чтобы о тебе писать.

Я нащупал ногой темную щель между плитами, где скрылся муравей, и ткнул в нее пальцем. Наткнулся на что-то твердое и острое, и, когда оно вонзилось в кожу, по ноге растеклась сладостная боль.

– И про кого же тогда узнают из твоих дневников потомки?

Анна вскинула бровь, орудуя кистью.

– Про одного парня, о котором я думала: «вот он, тот самый», и про того, кто, как я с самого начала знала, никогда «тем самым» не станет. Каждая девушка на своем пути встречает таких.