– Тебе разбили сердце?

– Я разве тебе об этом рассказывала?

– Лиза рассказывала.

Кисточка застыла в воздухе, а на лице у Анны проступило смятение.

– Погоди, то есть как?

– Лиза. Из кинотеатра, помнишь? Однажды в клубе она мне все рассказала. Такую нотацию мне прочла, сказала, чтобы я не смел тебя ранить. Я еще подумал: какая хорошая подруга.

Анна задержала взгляд на холсте, глаза ее едва заметно заблестели.

– Да, она была славная, – тихо сказала она. – Но после моей свадьбы наше общение сошло на нет. Я сама виновата. Но да, без разбитого сердца не обошлось, и это сердце было моим. Зато потом я стала осторожнее. Осмотрительнее.

– Первая любовь – странная штука, вот уж действительно.

– Правда? Но сейчас я благодарна за этот опыт. Некоторые вот всю жизнь проживают, ничего не чувствуя.

Я смотрел, как извивается в воздухе сигаретный дым.

– Я уже начинаю сомневаться, что всем и впрямь так уж нужен счастливый финал. Большинству невдомек, что с ним делать. Как по мне, мы скорее жаждем конца.

– Нет, людям конец ни к чему, – возразила Анна, вновь углубившись в работу. – А иначе зачем они смотрят по десять сезонов одного и того же сериала? Нас манит знакомое. Мы жаждем испытывать те же чувства снова и снова.

– Но есть ведь еще и боль, – покачав головой, возразил я. – Жизнь без боли невозможно представить. Но избавление от нее дорогого стоит.

Она перестала рисовать и посмотрела на меня. Краем глаза я заметил ее нерешительность, заметил, что она тщательно подбирает слова. Я напряженно считал секунды.

– Мне это в голову никогда не приходило.

Следующий час прошел в молчании. Анна трудилась у холста – наносила мазки, орудовала скребком, смотрела на меня, – а я надел ее бейсболку, чтобы укрыться от палящего солнца. Темно-синяя, с логотипом «Нью-Йорк Янкиз», вышитым спереди, она сразу напомнила мне о Сэле.

Наконец Анна опустила палитру и кисть.

– Расслабься.

– Закончила? – спросил я, потянувшись.