– Иди прокатись на велосипеде, пока еще солнышко светит, а я тебе пирог принесу, хорошо?

Мальчик кивнул, поспешил к маленькому красному велосипеду и уселся на него, то и дело бросая на меня робкие взгляды. Я улыбнулся и отвел глаза, чтобы он не смущался и не думал, будто я заметил его слезы. Потом я опустился на один из садовых стульев, а Анна снова вышла из дома с куском пирога, завернутым в фольгу, развернула его и протянула мальчику. Он поудобнее уселся на велосипеде и жадно вонзил зубы в слой зефира.

– А кто это – Голди? – спросил я, когда Анна села рядом.

Она подперла подбородок рукой и остановила взгляд на сыне.

– Плюшевый мишка, он у него с раннего детства, – тихо пояснила она. – Сегодня наверняка буду с боем укладывать его спать.

Я наблюдал, как она смотрит на своего мальчика.

– Ты хорошая мама, – заметил я.

Она улыбнулась, и щеки у нее порозовели.

– Могла быть и лучше.

– Мы все могли бы быть лучше.

– Мне кажется, очень важно разрешать мальчикам плакать, – сказала Анна. – Разрешать чувствовать не только радость, но и горе. Его отец говорит, что я делаю из него неженку, ну и слава богу. Как они научатся сочувствовать другим, если сами себе сочувствовать не будут? С чего мы взяли, что в молчании сила?

И она заглянула мне в глаза.

На следующий день

На следующий день

Я ушел пораньше, когда мальчик еще спал: спустился по лестнице, будто чужой, набросил пальто в прихожей. Анна стояла неподвижно, кутаясь в халат, и ждала.

– Славные получились выходные, – сказала она.

Я застегнул свое пальто.

– Мне тоже так кажется.

Она перевела взгляд с моего лица на руки – я возился с перчатками, неуклюже пытаясь натянуть их на пальцы. Наступила тишина – напряженная, как перед выстрелом. Я чувствовал, что она ждет от меня слов.

– Спасибо за гостеприимство, – сказал я, склонившись к ней и похлопав ее по спине.